На главную страницу

Дело о полутора миллионах. Хабаровск. Кн. изд., 1982 — 144 с

Наволочкин Н. Д.

«Дело о полутора миллионах» — рассказ об истории выпусков бон, (О людях, причастных к ним, о трагических, а порой и комических случаях, связанных с денежным обращением на Дальнем Востоке, о событиях гражданской войны, вызвавших появление новых денежных знаков.

СОДЕРЖАНИЕ

От автора............... . . .            3

Боны Дальсовнаркома..........       5

Чеки «Зейской республики» ..16

Самые оригинальные............     22

Бесславный путь «сибирок» . . .  ..          30

Кредитные знаки Камчатского совнархоза      45

Какого сорта деньги? ...........     56

Приморский рубль борется...... 58

Семеновские «воробьи» .......    76

С гербом Дальневосточной республики .        89

С печатных станков Благовещенска . .    100

        «Тряпицинки», партизанские и другие деньги Нижнего Амура   110

«А чем наши хуже ваших!» . . . . 121

Деньги отпечатаны, но............ 130

Идет советский червонец......   135

Примечания................... .    143

От автора

Все дальше в прошлое уходят от нас героические годы гражданской войны. Время неумолимо, и все труднее встретить участника великой народной борьбы за Советскую власть, чтобы услышать от него рассказ очевидца о ставших уже историей событиях. С каждым годом ценнее становятся подлинные документы тех незабываемых лет, передающие дух и атмосферу своего времени, вскрывающие новые факты. Немало интересного могут поведать и денежные знаки периода гражданской войны — тоже красноречивые документы своей эпохи.

Для того чтобы снабдить продовольствием, фуражом, обмундированием красногвардейцев, отправлявшихся на Уссурийский фронт, Дальневосточный Совет народных комиссаров, первый орган Советской власти на востоке России, вынужден был предпринять выпуск собственных денежных знаков.

Различные кредитные и разменные билеты, расчетные и казначейские знаки, краткосрочные обязательства, чеки местных банков и казначейств, авансовые карточки, городские денежные знаки, частные деньги — в зависимости от того, кто предпринимал их выпуск, занимали свое место по одну или по другую сторону революционных баррикад и служили они или силам реакции, или народу, поднявшемуся на борьбу за свою свободу. История денежного обращения — это тоже одна из страниц гражданской войны.

«Дело о полутора миллионах» — рассказ об одной папке из коллекции бумажных денежных знаков России. В этой папке хранятся временные деньги — боны на сумму свыше полутора миллионов рублей, обращавшиеся на Дальнем Востоке в период с 1917 по 1922 год. Читатель узнает об истории выпусков бон, о людях, причастных к ним, о трагических, а порой комических событиях, связанных с денежными эмиссиями на Дальнем Востоке, о событиях' гражданской войны, вызвавших появление новых денежных знаков.

В наши дни Забайкалье административно не относится к Дальнему Востоку. Но в то время события, происходившие в Чите и Верхнеудинске, тесно переплетались с судьбой Приамурья, Приморья и дальневосточного Севера. Поэтому в книге говорится не только о главных денежных эмиссиях Благовещенска, Хабаровска, Николаевска-на-Амуре и Владивостока, но и Верхнеудинска, Читы, Кяхты.

Для этого издания, приуроченного к 60-летию освобождения Дальнего Востока от интервентов и белогвардейцев, книга дополнена новыми главами и материалами. Большую помощь в работе над подготовкой очерков к новому изданию оказали своими советами и замечаниями доктора исторических наук А. И. Алексеев, Н. В. Кочешков и Ю. А. Сем, а также читатели-коллекционеры. За что автор приносит им свою благодарность.

Итак, начинаем слушать «дело о полутора миллионах»...

БОНЫ ДАЛЬСОВВАРКОМА

Поздно вечером 12 (25) декабря 1917 года коридоры и залы генерал-губернаторского дворца в Хабаровске заполнили рабочие, солдаты и крестьяне — делегаты Третьего съезда Советов Дальнего Востока. Одни из них пришли сюда после подавления саботажа на телеграфе, другие вернулись из банка, где нужно было назначить большевика-комиссара, третьи выставляли охрану на железной дороге и подступах к городу. Съезд открылся поздно ночью, когда большевики убедились, что они занимают прочное положение в городе.

Третий съезд объявил в крае власть Советов. В Декларации, принятой съездом 14 (27) декабря, торжественно возвещалось: «Признавая Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов несокрушимым оплотом защиты завоеваний революции и борьбы против контрреволюционных попыток, III краевой съезд Дальнего Востока провозглашает единственным представителем центральной власти краевой центральный комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов».

Так за несколько дней до Нового года на Дальнем Востоке была провозглашена Советская власть.

Если сейчас перечитать протоколы краевого комитета Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и самоуправлений, переименованного в начале мая 1918 года в Дальневосточный Совет народных комиссаров, то перед нами возникнет картина напряженной, многообразной работы по проведению в жизнь декретов и постановлений Советского правительства. Дальсовнаркому приходилось перестраивать Хабаровский арсенал на выпуск продукции мирного времени, вводить восьмичасовой рабочий день и новое правописание, передавать маслобойный завод некоего Вшивкина кооперативу и национализировать прииски, лесозаготовки и лесопильный завод Сенкевича, принимать положение об единой общеобразовательной школе и отменять плату за обучение; бороться с саботажем и даже пьянством, закупать в Маньчжурии продовольствие.

Среди многих трудностей, с которыми при первых шагах встретилась народная власть, едва ли не самой острой была нужда в денежных знаках. И, конечно, на Дальнем Востоке, отдаленном от центра огромным расстоянием, недостаток денежных знаков особенно чувствовался. Задерживалась выдача заработной платы и почтовых переводов, приостанавливались платежи по вкладам в сберегательные кассы.

Еще в дни работы Третьего съезда Советов Дальнего Востока, когда в банк и казначейство были назначены комиссары-коммунисты, контрреволюционные чиновники распространили по городу слухи о том, что большевики собираются разграбить банк. Слухи эти, расползаясь и обрастая фантастическими «подробностями», вызвали среди вкладчиков панику. У банка, сберегательных касс и казначейства, несмотря на ночь и вьюгу, собрались толпы народа, требовавшие выдачи вкладов. Контрреволюционеры пытались воспользоваться озлоблением обманутых людей и поднять мятеж. И только выступления делегатов съезда на летучих митингах, которые проводились почти до рассвета, успокоили горожан.

В начале июня 1918 года, когда была задержана выдача заработной платы, затаившиеся монархисты, переодетые офицеры, реакционные учителя и чиновники, японские «парикмахеры» и «фотографы» подбили обывателей на демонстрацию. Участница гражданской войны на Дальнем Востоке А. Н. Геласимова, работавшая в то время в бюро печати Дальсовнаркома, рассказывает в своей книге «Плечом к плечу», что охрана города вначале не обратила внимания на характер демонстрации, тем более, что демонстранты шли с красными флагами. Смысл демонстрации выяснился, когда двухтысячная толпа подходила уже к зданию Совета. Председателю городского исполкома Луке Герасимову, поднявшемуся на балкон, долго не давали говорить. Особенно усердствовали отдельные «крикуны». Тогда вперед вышел член городского Совета Алексей Флегонтов.

«Товарищи! Граждане! — перекрывая шум, крикнул он. — Кто за Советы, тех прошу пройти вправо, кто против — остаться на месте!»

Толпа притихла, а потом устремилась вправо. Перед балконом осталась лишь небольшая кучка провокаторов.

«Товарищи, вы видите, кто вас хотел спровоцировать! — продолжал Флегонтов. — Враги Советской власти...»

Вскоре те же люди во главе с работниками Дальсовнаркома и городского Совета двинулись по центральной улице с революционными песнями.

Нельзя не сказать хотя бы несколько слов о Луке Герасимове и Алексее Флегонтове.

Лука Евдокимович Герасимов, солдат-артиллерист Владивостокской крепости, возглавляя в 1918 году большевистскую организацию Хабаровска и городской Совет, по привычке носил солдатскую шинель, гимнастерку и сапоги, спал на железной солдатской кровати с тощим матрасом и стоял на солдатском довольствии.

Любимец солдат, матросов Амурской флотилии и рабочих-арсенальцев, он был членом краевого штаба Красной Армии, гвардии и флота. На Уссурийском фронте — член полевого штаба и комиссар артиллерии фронта. Погиб зимой 1918 года.

Алексею Канидьевичу Флегоитову пришлось участвовать и в первой мировой войне, и в гражданской, и в Великой Отечественной. Дважды довелось ему руководить партизанскими отрядами — на Дальнем Востоке в гражданскую войну, в Смоленской области и Белоруссии в Великую Отечественную. Погиб Алексей Канидьевич в 1943 году, командуя партизанской бригадой «За Родину».

Задержка с выдачей заработной платы была не случайной. Нехватка денежных знаков ощущалась все острее. Пытаясь найти выход, финансовый комиссариат Дальневосточного краевого комитета Советов и самоуправлений только 15 февраля издает два распоряжения, направленные на смягчение финансового кризиса.

Распоряжение № 9 узаконивало «хождение наравне со всеми денежными знаками» акцептованных Хабаровским отделением государственного банка чеков, обеспеченных текущими счетами различных учреждений, а также дореволюционных гербовых марок. Марки были наклеены на плотную бумагу и имели на обороте штемпеля банка или казначейства¹. Позже, приказом Дальсовнаркома № 221 от 27 августа объявлялось: «ввиду отсутствия мелких разменных денежных знаков и в целях урегулирования вообще Денежного обращения в крае», выпущенные в Хабаровске гербовые марки «имеют хождение по всему Дальнему Востоку наравне с кредитными денежными знаками того же достоинства»².

Принятое в тот же день распоряжение № 10 приравнивало к денежным знакам купоны процентных бумаг, краткосрочные обязательства и серии государственного казначейства. Это же распоряжение сообщало: «Граждане, владеющие облигациями займа «Свободы», приглашаются являться в местные Советы... для регистрации своих облигаций и по выполнении всех требуемых формальностей смогут использовать свои облигации как временные денежные знаки...»³.

В апреле 1918 года из Хабаровска одна за другой идут телеграммы в Москву. В одной из них, от 25 апреля, говорилось: «Еще раз сообщаем [:] положение [в] крае вследствие неимения денежных знаков критическое. Золото, которое монополизировано, начинает опять утекать за границу. Ибо оплачивать нечем, националь-флот кредитов не имеет, очень трудно готовить [его к] плаванию. Необходим кредит. [С] открытием навигации [кредит] покроется. Разгрузка Владивостока требует денег, без коих ничего сделать невозможно. [Для] всех упомянутых нужд необходимо [на] первое время краю шестьдесят миллионов денежных знаков»⁴.

Дальневосточный Совет народных комиссаров 20 июля заслушал специальный доклад комиссара финансов Г. Калмановича о нехватке в крае денежных знаков. Было решено начать немедленный выпуск краевых бон. «Выпускаемые краевые боны, — говорилось в решении Дальсовнаркома, — имеют хождение наравне со .всеми остальными денежными знаками Российской Федеративной Советской Республики и могут быть изъяты из употребления только при достаточном получении денежных знаков Российской Федеративной Советской Республики»⁵.

25 июля Дальсовнарком издает постановление о выпуске краевых денежных бон «под обеспечение золотого запаса, находящегося в крае». Первыми были выпущены знаки десятирублевого достоинства на сумму 3 075 600 рублей, печатались они в Хабаровске⁶. Для выпуска 25-рублевых денежных знаков в Благовещенской литографии командируется представитель Дальсовнаркома, товарищ комиссара транспорта и промышленности М. М. Генкин⁷. Эмиссия 25-рублевых бон также лишь несколько превысила три миллиона рублей, хотя выпуск и 10- и 25-рублевых знаков предполагался по 10 миллионов рублей.

Самым большим был выпуск 50-рублевых денежных знаков. Он достиг 5 миллионов 255 тысяч рублей.

Предполагался также выпуск знаков 100-рублевого достоинства. Рисунок их рассматривался и был утвержден на заседании Дальсовнаркома 23 августа 1918 года. Но изготовлены они не были⁸.

В июле газета «Дальневосточные известия», орган Дальсовнаркома, и даже реакционная «Приамурская жизнь», оштрафованная перед этим Дальсовнаркомом за помещение клеветнических статей, объявили о выпуске новых знаков.

Мне вспоминается беседа с ветеранами хабаровского завода «Дальдизель», бывшего «Арсенала». Старики оживились, увидев деньги своей юности.

— Постой-ка, постой-ка, да они же в восемнадцатом году ходили!

— Точно. Летом ими зарплату, или, как тогда называли, «жалование», первый раз выдали.

— Я помню, столпились мы у кассы, рассматриваем новые деньги. Особенно понравилось, что на них рабочий с молотом нарисован. Кто-то кричит: «Да это ж Илюшка из кузнечного!» Позвали Илюху, а он говорит: «Я — не я, зато наш брат — молотобоец!»

И уже обращаясь ко мне, один из собеседников сказал:

—     До этого-то ходили деньги с царями да с орлами, а на новых рабочий и косарь — фот видишь мужика с косой. Мы тогда и решили — наши деньги, трудовые.

Все боны Дальсовнаркома одного размера и оформлены одинаково, различаются только по цвету и номиналу. На лицевой стороне под надписью «Дальневосточный Совет Народных Комиссаров» — земной шар и лента со словами «Дальний Восток». Здесь же подпись председателя Дальсовнаркома А. М. Краснощеком комиссара финансов Григория Калмановича бывшего солдата Раздольненского гарнизона (тогда ему было всего 28 лет), и подпись управляющего банком Фугалевича. На оборотной стороне изображены рабочий с молотом и крестьянин с косой. Над восходящим над полями и заводами солнцем лента с буквами «РФСР» 50 руб. Дальсовнаркома, 1918 г. и надпись: «Обязателен к обращению в пределах Дальнего Востока». Под большой цифрой в виньетке, обозначающей достоинство билета, внизу — «1918»

Между прочим, всемирно известной нашей революционной эмблемы — серпа и молота — тогда еще не было. Этот удивительный по простоте и выразительности символ единства рабочих и крестьян создал художник Евгений Иванович Камзолкин как один из элементов оформления Серпуховской площади к первомайской демонстрации 1918 года. Лишь позднее, став частью герба РСФСР, серп и молот приобрели широкую популярность.

Любопытно, что художник, создавший эскиз денежных знаков Дальсовнаркома, был близок к идее серпа и молота. Он изобразил молот и косу. Долгое время не удавалось узнать имя автора рисунка. В протоколах Дальсовнаркома говорится лишь о том, что за рисунок пятидесятирублевой боны художнику уплачено 500 рублей. Уточнить его фамилию помог старый большевик, ветеран гражданской войны на Дальнем Востоке В. П. Голионко. Он сообщил, что рисунок бон сделал военнопленный венгр Липот. Это сведение подтвердил и житель Хабаровска, тоже бывший военнопленный, а затем участник гражданской войны А. Ф. Гольдфингер, лично знавший Липота, он же сообщил имя художника — Ференц. Ференц Липот погиб осенью 1918 года при отходе красногвардейцев на судах из Хабаровска в Благовещенск. Он был снят калмыковцами с парохода «Барон Корф» и расстрелян вместе с комиссаром Хабаровского городского Совета А. П. Ким-Станкевич.

Хабаровские денежные знаки население называло «краснощековскими», или «косарями». Выпускались они до эвакуации советских учреждений из Хабаровска. В отчете Дальневосточного банка за 1923 год указывается, что выпущено их было на сумму 11396 575 рублей.

8 апреля 1918 года, открывая Четвертый съезд Советов, А. М. Краенощеков говорил: «Настало время строить из развалин старого мира новый—работа трудная, серьезная, требующая напряжения сил и энергии»⁹. На эту мирную работу была направлена вся деятельность дальневосточный большевиков.

Но уже высаживались японские, а затем английские и американские десанты во Владивостоке, в Забайкалье выступил атаман Семенов. Плетет сеть антисоветского заговора генеральный консул США во Владивостоке Колдуэл. 29 июня чехословаки¹⁰, поддержанные десантами интервентов, свергли Советскую власть во Владивостоке. Образовался Уссурийский фронт.

Еще 26 июня Дальсовнарком рассматривает такие мирные вопросы, как выделение средств на постройку новых печей для стекольного завода или отпуск кредита на ремонт школ края. Но уже 1 июля принимает воззвание к трудящимся Дальнего Востока, призывающее выступить на защиту Советской власти.

Только что выпущенные денежные знаки идут теперь на снаряжение и вооружение Красной гвардии.

29 июля Дальсовнарком принимает решение: «Открыть кредит военно-революционному штабу в 50 тысяч рублей для уплаты беднейшему населению за реквизицию лошадей». Этим же постановлением «открывается кредит для Хабаровского комиссариата призрения в 10 тысяч рублей по удовлетворению беженцев с Уссурийского фронта».

4   августа Дальневосточный Совет народных комиссаров рассматривает просьбу председателя Иманского Совета «о разрешении выдачи семьям крестьян, мобилизованных на уборку хлеба и сена, пособия по 100 рублей», отпускает средства на военные нужды и на оказание помощи семьям красноармейцев, открывает кредит краевому штабу Красной Армии, гвардии и флота в сумме 300 тысяч рублей «на различные текущие расходы военного времени и другие непредвиденные надобности, вызванные военными обстоятельствами».

5   августа отпускает 30 тысяч рублей отряду, отправляющемуся на фронт в этот день, и еще 30 тысяч рублей на покупку лошадей в Хабаровском уезде.

14 августа принимает решение о выделении ссуды Хабаровской продовольственной управе для закупки продовольствия.

22 августа слушает доклад комиссара финансов «о срочном подкреплении полевого казначейства Уссурийского фронта согласно телеграммы главнокомандующего № 481 и начальника полевого штаба № 480». Полевому казначейству отпускается 600 тысяч рублей¹¹.

Два месяца длилась героическая борьба красногвардейцев и красноармейцев с беляками, и лишь появление на фронте частей интервентов вынудило их начать отступление. 24 августа Хабаровск был объявлен на осадном положении. На следующий день здесь открылся Пятый чрезвычайный съезд Советов Дальнего Востока. В эти же дни, на станции Урульга, проходила конференция партийных, советских и военных работников Забайкалья и Центросибири. И съезд и конференция вынуждены были принять решение — борьбу организованным фронтом прекратить...

3 сентября 1918 года на Хабаровском вокзале, в типографии, оборудованной прямо в вагоне, вышел последний номер «Дальневосточных известий». «Мы еще вернемся!» — обещала читателям газета Дальсовнаркома.

Боны Дальсовнаркома внесли свой вклад в укрепление экономического положения Дальнего Востока уже тем, что прекратили на определенное время денежный голод, они помогли молодой Советской власти вооружить и снабдить самым необходимым уходящие на: фронт отряды. Хабаровские боны пользовались большой популярностью у населения. Но и с эвакуацией, Дальсовнаркома, а затем временным падением Советской власти в крае обращение их не закончилось.

Омское, так называемое «временное Сибирское», a за ним колчаковское правительство вынуждены были мириться с хождением «красиощековских» знаков в Хабаровске, Амурских областных разменных билетов, подписанных большевиком Ф. Мухиным, — в Благовещенске. Первоначально они обращались без регистрации, затем были заштемпелеваны печатями и штампами соответствующих банков и казначейств, земских управ и даже сберегательных касс и в таком виде ходили до августа 1919 года. Денежный знак, символом которого были восходящее солнце свободы, рабочий с молотом и крестьянин с косой, напоминали: «Мы еще вернемся!»

Председатель Дальсовнаркома А. М. Краснощеков, подпись которого стоит на бонах, в конце декабря 1919 года был председателем губернского комитета. РКП(б) в Иркутске. В апреле 1920 года, после провозглашения Дальневосточной республики, избирается главой правительства и министром иностранных дел ДВР. После гражданской войны работал в Москве заместителем Наркома финансов, затем — председателем правления Промышленного банка.

Комиссар финансов Г. Калманович погиб на Уссурийском фронте осенью 1918 года. После изнурительных кровопролитных боев остатки красной кавалерийской бригады, где он находился, ночью в тайге окружили японцы и белые. Г. Калманович, командир бригады И. Скударный и комиссар бригады Г. Медведев были схвачены. Все трое пытались бежать, но скрыться удалось только Медведеву. Калмановича и Скударного настигли вражеские пули.

Что же касается автора третьей подписи, стоящей на бонах Дальсовнаркома, управляющего Хабаровским отделением госбанка Фугалевича, то он благополучно уживался при разных правительствах. Его подпись можно встретить на документах, относящихся к периоду Омского «временного Сибирского» правительства, и позднее — во время правления Колчака.

ЧЕКИ «ЗЕЙСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

Медленно добирались до Зейского горного округа перемены. Еще 16 ноября 1917 года рабочие Сучанского рудника в Приморье взяли власть в свои руки. 29 ноября исполнительный комитет Владивостокского Совета объявил о переходе власти к Советам. В конце декабря Третий съезд Советов Дальнего Востока провозгласил Советскую власть на территории всего края, а в центре Зейского городе Зее, прикрываясь земством, горного округа все еще правили купцы и золотопромышленники. Их газета «Голос тайги» сочиняла небылицы о Советской власти и большевиках.

Но и тихий городок Зея постепенно начинал бурлить. Особенное беспокойство власть имущим доставляли возвращавшиеся с фронтов солдаты-большевики. Они привозили с собой вместе с трехлинейками оружие пострашней — ленинские декреты, но как их претворить в жизнь — не знали.

17 января 1918 года в Хабаровск, в Дальневосточный краевой комитет Советов, из Зеи пришла телеграмма: «Просим срочно выслать инструкции Совета или инструктора». Эта телеграмма сохранилась в протоколах, Дальсовнаркома. Инструкция об организации Советской власти на местах, о правах и обязанностях Совета отправлена была в Зею телеграфом.

В конце зимы в столице «амурских волков», так назвал один из дореволюционных журналистов местных золотопромышленников, открылся Первый съезд трудящихся Зейского горного округа. 13 февраля съезд объявил о переходе власти в руки Совета и избрал Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Председателем Зейского Совета стал вернувшийся с фронта Г. П. Боровинский. В инструкции, полученной из Хабаровска, говорилось: «В порядке управления Советы проводят в жизнь декреты и постановления центральной власти, согласно декларации Третьего Дальневосточного краевого съезда Советов, принимают меры к самому широкому оповещению населения об этих постановлениях, издают обязательные постановления, производят реквизиции и конфискации, налагают штрафы, закрывают контрреволюционные органы печати, производят аресты и распускают общественные организации, призывающие к активному противодействию или свержению Советской власти».

С этих мер и начал свою работу Совет «Зейской республики», названной так самими жителями — очень уж заманчиво звучало само слово «республика».

На золотопромышленников и торговцев, прятавших продовольствие и товары, противившихся введению рабочего контроля, был наложен штраф в 250 тысяч рублей. Их газета «Голос тайги», не прекращавшая антисоветские выступления, была закрыта. Совет стал выпускать свою «Таежную правду». Красная гвардия, сформированная из горнорабочих, старателей и вернувшихся с фронта солдат, разогнала банды хунхузов, терроризировавшие население.

В марте Совет национализировал крупные предприятия и прииски округа, такая же участь постигла магазин фирмы Чурина. В городе Зея открылась больница. Совет начал строить мельницу.

Но если Хабаровск, Владивосток, Благовещенск и другие города Дальнего Востока, связанные с центром железной дорогой, испытывали нехватку денежных знаков, то Зейское казначейство, находившееся в таежной глуши, к марту 1918 года оказалось совершенно пустым.

Особенно острая нужда в денежных знаках возникла, когда начался промывочный сезон на золотых приисках. Старатели несли драгоценный металл, а расплачиваться за него было нечем. Хабаровск из-за весеннего бездорожья и собственных финансовых трудностей помочь не мог. Тогда Зейский исполком Совета решил выпустить вместо денег собственные чеки. В протоколе заседания Зейского исполкома от 21 апреля 1918 года говорится:

«Обсуждалось:

1.       О выпуске чеков ввиду отсутствия денежных знаков в местном казначействе.

Постановлено единогласно:

Выпустить чеки:

а) 300 шт. по 50 руб. — 15 000 руб.

700 шт. по 100 руб. — 70 000 руб.

1 000 шт. по 250 руб. — 250 000 руб.

500 шт. по 500 руб. — 250 000 руб.        

2500 шт.                    585 000 руб.

2.       Чеки будут подписываться:

Председателем исполкома Боровинским, комиссаром финансов Жегалкиным и казначеем Протопоповым...»¹².

Чтобы заготовить чеки, Зейское казначейство закрылось на один день. Весь этот день на бланках обычных банковских чеков работники казначейства ставили штампы: «Чек обеспечен золотом» и — на обороте — «Этот чек имеет хождение наравне с государственными кредитными билетами до 1-го июня с. г. и после 1-го июня Зейское казначейство будет обменивать чек на кредитные билеты рубль за рубль».

Номинал на чеках писался от руки и, кроме того, был пробит перфоратором. 2500 раз расписались в тот день на чеках председатель исполкома, комиссар финансов и казначей. В заключение чеки были скреплены печатью казначейства и красной печатью Совдепа.

В мае зейские чеки выпускаются в обращение.

Как вспоминает Н. А. Седиков, активный участник борьбы за власть Советов на Дальнем Востоке, редактировавший одно время «Таежную правду», зейские чеки охотно принимались не только населением города, но и рабочими приисков в обмен на золото¹³.

Имеется также протокол № 67 заседания Зейского исполкома от 13 сентября 1918 года, на котором вновь рассматривался вопрос о выпуске чеков местным казначейством. Исполком опять вынужден был принять решение: «Выпуск местных чеков, как временную меру при полном отсутствии разменных знаков, признать необходимым, выпущенные чеки должны быть обменены по получении подкрепления от Дальсовнаркома»¹⁴.

Был ли осуществлен второй выпуск зейских чеков?

Мои поиски не дали результата. Не упоминается этот выпуск в «Каталоге бон и денежных знаков России, РСФСР, окраин и образований» (1769—1927), изданном- в 1927 году в Москве, под редакцией Ф. Г. Чучина, не пишет о нем и А. И. Погребецкий в монографии «Денежное обращение и денежные знаки Дальнего Востока за период войны и революции (1914—1924)». По-видимому, Зейский Совет не успел выпустить новые разменные чеки. В тот же день, когда _:было принято решение, Зейский исполком получил телеграмму от председателя Свободненского Совета, что красный Хабаровск пал и Дальсовнарком переехал в город Свободный. 18 сентября, через пять дней после решения Зейского исполкома, интервенты и белогвардейцы заняли Свободный.

19     сентября в городе Зея состоялось совместное заседание Дальсовнаркома с исполкомом Зейского Совета и представителями Центросибири (на нем присутствовало семь руководящих членов Дальсовнаркома, остальные 15 человек оставлены были для подпольной работы на территории, занятой врагами). Дальсовнарком постановил — немногочисленные отряды Красной гвардии, прибывшие в Зейский округ, распустить. Всем членам Дальсовиаркома, советским и партийным работникам, командирам отрядов уйти в тайгу для подготовки партизанской борьбы. Товарищи, переходящие на нелегальное положение, были снабжены паспортами или членскими книжками Зейского союза горнорабочих.

20  сентября 1918 года исполком Зейского горного округа собрался на последнее заседание с участием представителей профсоюзов. Г. П, Боровинский зачитал обращение Совета к населению, призывающее к развертыванию партизанской борьбы. На этом заседании исполком «Зейской республики» передал профсоюзам власть в округе и все ценности, в том числе 513 слитков золота.

Большинство руководителей Совета в ту же ночь переправилось через Зею и ушло в тайгу, вместе с ними ушел и Боровинский. А через день пал последний оплот Советской власти на Дальнем Востоке — таежная Зея. Рано утром город заняли японские войска.

В феврале 1920 года, когда сначала в Благовещенске, а затем по всей Амурской области была восстановлена Советская власть, Георгий Павлович Боровинский вновь избирается председателем Зейского исполкома. Па съезд Советов Зейского горного округа он прибыл вскоре после того, как был освобожден из Благовещенской тюрьмы, где находился почти год. В 1921 году Г. П. Боровинский был членом президиума народного собрания Дальневосточной республики, в дальнейшем — па партийной, военной и хозяйственной работе. Умер и 1953 году.

В воспоминаниях Ф. И. Кошелева, заместителя председателя Зейского исполкома в 1918 году¹⁵, сообщается, что комиссар финансов «Зейской республики» в период японской оккупации застрелился. По-видимому, речь идет о Жегалкине, подписавшем Зейские чеки.

В наши дни Зея — растущий город. Рядом с ним возведена первая на Дальнем Востоке гидроэлектростанция — Зейская ГЭС.

Украшением города стал выросший на его северной окраине современный, со вкусом построенный поселок гидростроителей Светлый. Проектировщики нашли для пего живописную площадку в предгорьях хребта Туку-рингры, а строители заботливо сохранили естественный лесной массив, в котором поднялись улицы поселка. Так старая Зея соседствует с новой.

САМЫЕ ОРИГИНАЛЬНЫЕ

Знаменитый Марко Поло, путешествуя по Азии, с изумлением писал, что великий хан «владеет тайной алхимиков, потому что умеет делать деньги из бумаги!»

В начале XX века бумажными деньгами людей уже трудно было удивить. В каталоге бон и денежных знаков России, изданном в Москве в 1927 году под редакцией Ф. Г. Чучина, перечислено 2180 различных денежных знаков местных правительств, городов, отделений государственных и народных банков, не считая государственных эмиссий Российской империи, РСФСР и СССР, денежных выпусков Литвы, Латвии, Эстонии и огромного количества денежных знаков необязательного обращения — частных, кооперативных, учрежденческих и даже церковных и монастырских. Подавляющая часть выпусков падает на годы гражданской войны, когда люди уже не считали чудом умение «делать деньги из бумаги».

Но для этого нужны качественная бумага, особые краски и специальное оборудование, чего нередко не имели те, кто, желая пополнить свою казну, решался на самостоятельный денежный выпуск. Поэтому и появляется отпечатанная на тонком картоне «Бона м. Проскуров 10 гривень» с подписью «Micькoro голови» и предупреждением: «Фальшування караеться по закону». В Дагестане имам Узум Хаджи печатает свои кредитные билеты малярной краской. Воинственным человеком был имам Узум Хаджи. На его гербе весы богини правосудия Фемиды, с кораном на одной чаше и священным знаменем пророка на другой, подпирают отнюдь не божественные предметы — винтовка и сабля.

Уполномоченный Якутского товарищества розничной торговли А. А. Семенов (позднее он стал Народным комиссаром финансов Якутии) использовал в конце 1918 — начале 1919 года вместо денег запас красочных винных этикеток. На этикетке от мадеры он собственной рукой написал: «Предъявитель квитанции имеет получить от Якутского т-ва розничной торговли 1 рубль» — и поставил свою подпись и печать. Так этикетки от мадеры стали рублями. Этикетка от кагора превратилась в 10 рублей, а наклейка к «натуральному лечебному» вину опорто пошла как 25 рублей¹⁶.

Хивинский хан Сеид-Абдулла отпечатал свои «тиньга» на специально изготовленном добротном плотном Шелке. После свержения хана Совет народных назиров (комиссаров) в 1920—1921 годах продолжил выпуск «шелковок», только исчислялись они уже не в «тиньга», а в рублях.

Печатались «шелковые» деньги ручным способом, типографской краской с клише, вырезанных на досках. В литературе можно найти свидетельства о том, что после того, как шелковые «тиньга» и рубли вышли из обращения, жители Хивы и Хорезма шили из них лоскутные одеяла.

В наши дни «шелковки» большая редкость. Полный набор их мне довелось видеть у страстного коллекционера, известного советского писателя С. П. Бородина, автора исторических романов «Дмитрий Донской», «Звезды над Самаркандом» и других книг. Его подарок — шелковые 2000 рублей Совета назиров Хорезмской народной Советской республики, выпуска 1921 года, является украшением моей коллекции.

Известны денежные знаки, отпечатанные на игральных картах, линованной тетрадной и даже оберточной бумаге.

Были свои оригинальные выпуски и на Дальнем Востоке.

В пятой книжке альманаха «Советский коллекционер» за 1967 год автор статьи «Собирая по строчке...», заинтересовавшись знаками Амурской областной земской управы, на которых напечатано «почта», спрашивает: что это — земские почтовые марки или бумажные денежные знаки?

По внешнему виду боны Амурского земства действительно похожи на почтовые марки. Края у них зубчатые и величиной они с теперешние иллюстрированные марки. Изображен на них герб Амурской области. Эта деталь также сближает разменные марки с марками земских почт, выпускавшихся во многих областях России. Но отпечатаны они на плотной бумаге, и на обороте каждого знака, — там, где на почтовых марках наносится слой клея, — стоит номинал: «50 копеек», «1 рубль», «3 рубля», «5 рублей». Это обстоятельство позволило предположить, что перед нами все-таки не почтовые марки, а денежные знаки.

На марках-бонах имеется надпись: «Выпускается на основании п. 5 статьи 2 закона 17 июня 1917 года». Ссылка на июньский закон буржуазного Временного правительства, разрешившего обращение купонов различных займов в качестве разменных знаков и другое местное денежное творчество, не совсем понятна. Марки Амурской земской управы отпечатаны и выпущены в 1919 году, когда о Временном правительстве уже стали забывать. В газетных телеграммах из Благовещенска в 1919 году сообщалось: «Ввиду полного отсутствия мелких разменных денежных знаков и мелкой биллонной монеты¹⁷ Амурская областная земская управа выпустила свои разменные марки». Выпуск производился с июля по декабрь 1919 года и достиг, по данным отчета Дальневосточного банка за 1923 год, 18 миллионов рублей.

В 1920 году после присоединения Амурской области к ДВР боны Амурского областного земства были обменены на кредитные билеты Дальневосточной республики. Причем к обмену было предъявлено всего около четверти восемнадцатимиллионного выпуска. По-видимому, из-за малого размера большая часть марок пришла в негодность или осталась на руках у населения, благодаря последнему обстоятельству разменные марки имеются сейчас в коллекциях многих бонистов.

Обыкновенные гербовые марки, как уже говорилось в главе «Боны Дальсовнаркома», выпустили вместо денег в 1918 году Хабаровское отделение государственного банка и Хабаровское казначейство. В уже упомянутом каталоге бон и дензнаков, выпущенном под редакцией Ф. Г. Чучина, перечисляется только пять их номиналов от 50 копеек до 5 рублей. В монографии же Л. И. Погребецкого, посвященной денежному обращению на Дальнем Востоке, утверждается, что в обращение по номинальной стоимости поступили гербовые марки достоинством в 5, 10, 15, 20, 50 и 75 копеек, а также н I рубль, 1 рубль 25 копеек, 1 рубль 50 копеек, 2 рубли, 2 рубля 50 копеек, 3 и 5 рублей. Общая сумма выпуска 1 246 250 рублей¹⁸.

По той же причине, из-за так называемого разменного кризиса, выпустило в обращение гербовые марки и своим штампом Иманское казначейство. Они так же, как и хабаровские, для прочности были наклеены на плотную бумагу, которая затем обрезалась по размеру мирки. И хабаровские и иманские марки-деньги оказались неудобными для счета и к тому же часто терялись.

Полое находчиво поступило Читинское отделение государственного банка весной 1918 года, когда Забайкальская область стала испытывать недостаток в разменных знаках. Покупатель требовал сдачи, а у продавцов ее не было. Вопрос о том, как выйти из положения, обсуждался на собрании коллектива банка, и было решено использовать имеющиеся в Читинском казначействе гербовые марки. Но в отличие от иманского и хабаровского выпусков Читинский банк наклеил гербовые марки на заранее изготовленные сравнительно большие бланки (11X9 см). На бланках в рамке напечатано «Читинское отделение Государственного банка. Имеет; хождение наравне с кредитными билетами в предела Забайкальской области». Поверх марки ставилась печать банка.

Первый выпуск этих своеобразных разменных знаков осуществлен в апреле 1918 года. За первым выпуском последовал второй, того же номинала: 1, 2, 3 и Г) рублей. Отличался он от первого тем, что рамка на блинках второго выпуска была фигурная.

Когда весь запас гербовых марок был израсходован, начали использовать контрольные марки сберегательных касс. Разменные знаки с контрольными марками оформлены точно так же, как и с гербовыми, только печать банка ставилась не на марку, а на текст бланка. Поминал этого выпуска — от одного рубля до ста. Бумага бланков самая разная, встречается даже прозрачная.

Законность бон Читинского банка 25 июля 1918 года подтвердил специальным решением Забайкальский областной исполком.

Совершенно необычно решили проблему разменных денежных знаков в Троицкосавском уезде Забайкальской области. По постановлению Совета народных комиссаров Троицкосавского уезда от 11 июня 1918 года Кяхтинское отделение народного банка разрезало на четвертушки двадцати- и сорокарублевые керенки и наклеило их на бланки примерно такого же размера, как и читинские знаки. Бланки были отпечатаны в" местной типографии И. А. Лушникова на писчей бумаге. Четверть двадцатирублевой керенки стала пятью рублями, а сорокарублевой — десятью. Текст на бланке гласил: «Кяхтинское отделение народного банка. 5 рублей. Имеет хождение наравне с кредитными билетами п пределах Забайкальской области. Комиссар А. Мало-феев. Управляющий Ермолаев». Скреплялись «четвертованные» керенки печатью банка с царским орлом, хотя были выпущены при Советской власти в марте 1!)18 года.

Этот выпуск интересен еще и тем, что не нарушал эмиссионного права государства. Керенки, которые использовались для выпуска, имели обращение в Троицкосавском уезде. Дополнительных средств уездный Совет не получил, зато в размене появились мелкие купюры.

Выпущено «четвертованных» керенок не так уж много: 6000 штук пятирублевых и 3500 — десятирублевых,

Население называло кяхтинские боны «малофеевками» по фамилии подписавшего их комиссара финансов А. М. Малофеева. Обращались «малофеевки» в Троиц-косавском и Верхнеудинском уездах, а также в пограничном монгольском городе Маймачане (сейчас Алтан-Булак).

Оригинальную «эмиссию» осуществило Владивостокское торгово-промышленное собрание. Сначала оно сделало надпечатку на царских кредитных билетах выпуска 1915 года (1, 3 и 5 рублей), превратив таким образом дореволюционные кредитки в собственные деньги, затем выпустило свои боны пяти номиналов, отпечатанные по старой орфографии на плотном белом картоне. Демонстративное употребление ятя достаточно определенно говорит о политических симпатиях торгово-промышленного собрания. Бону достоинством в 10 копеек можно считать своеобразным рекордсменом. Она самая маленькая из всех суррогатов денег и бон, появившихся на-Дальнем Востоке и в Забайкалье в годы гражданской войны. Высота ее 28,5 миллиметра, ширина 43. Углы боны округлены. С обеих сторон одинаковая надпись: «Владивостокское Торгово-Промышл. Собранiе 10 десять копъекъ» и мастичный оттиск вензеля, составленный из первых букв названия собрания. Ни даты выпуска, ни номера, ни подписей или печати на бонах нет.

В Николаевском-на-Амуре краеведческом музее хранятся уникальные «деньги» портного Синтая. Не имея разменных денежных знаков, он на десятирублевых билетах Дальсовнаркома («косарях») оттиснул свой штемпель со следующим текстом: «Город Николаевск-на-Амуре» портной Синтай 1 проспект дом Буль. 10 рублей» и выдавал эти «личные» деньги вместо сдачи заказчикам.

Собственную «эмиссию» портной Синтай осуществил не раньше осени 1919 года, потому что на использованных портным «косарях» стоит штамп регистрации, проведенной колчаковскими властями. Следовательно, до августа Синтаю не было смысла тратиться на изготовление штампа, «косари» обращались и без его надпечатки. А уж потом портной решил из денег делать «деньги». Так и портной Синтай с помощью простого резинового штампа «втиснул» себя в историю, а без этого, кто бы о нем сейчас вспомнил!

БЕССЛАВНЫЙ ПУТЬ «СИБИРОК»

Немало всякой нечисти ополчилось против молодой Советской власти в 1918 году. От мелких сошек — «батек» и «атаманов» — до таких матерых врагов, каким был бывший командующий Черноморским флотом вице-адмирал А. В. Колчак.

Оказавшись после Великой Октябрьской социалистической революции не у дел, он продался англичанам и был направлен ими в Месопотамию. Там, на одном из фронтов мировой империалистической войны, вместе с английскими войсками сражались и русские части. Но покомандовать соотечественниками адмиралу не пришлось. Узнав о победе революции на родине, о том, что Советская власть провозгласила декрет о мире, русские солдаты покинули, фронт.

Англичане решили, что Колчак может пригодиться в борьбе с Советской Россией, и направили его в полосу отчуждения КВЖД. Здесь собирали силы контр-революции атаманы Семенов и Калмыков, полковник! Орлов, генерал Плешков и другие вояки. Колчак должен был объединить их отряды. Но это намерение не понравилось ни японцам, делавшим ставку на Семенова, ни самому Семенову. На допросе в Иркутске Колчак, например, рассказывал, что он просил Семенова; встретить его на станции Маньчжурия для переговоров. Семенов, однако, пренебрег вежливостью и встречать; Колчака не вышел. Пришлось адмиралу, умерив свою гордость, самому ехать к Семенову и уговаривать охрану его поезда пропустить к есаулу.

Договориться двум волкам не удалось.

Тогда английские хозяева направили Колчака в Сибирь. 4 ноября 1918 года при содействии английских интервентов Колчак становится военно-морским министром эсеро-кадетской «Уфимской Директории», с начала октября «квартировавшей» в Омске и образовавшей там «Временное Сибирское правительство».

Несчастливые приметы иногда оправдываются. Число 13 оказалось роковым для Директории. Ровно через тринадцать дней со дня вступления на свой пост новый военный министр произвел переворот и стал именоваться «Верховным правителем и верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России». Как видите, «скромно» и «лаконично» — в одном лице и «верховный правитель», и «верховный главнокомандующий».

К арестованным членам Директории Колчак отнесся по-джентльменски. Всех их отправили в Китай, вручив на «дорожные расходы» по семьдесят пять тысяч рублей. С офицерами, произведшими переворот (арестовавшими членов Директории), он поступил не менее «строго» — предал их военному суду, который вынес им оправдательный приговор.

Свое правительство Колчак назвал «Всероссийским временным правительством». Но насколько оно было «всероссийским», видно из слов Черчилля, приведенных и книге Грэвса «Американская авантюра в Сибири»: «Британское правительство призвало его к бытию при пашей помощи, когда необходимость потребовала этого».

После падения Дальсовнаркома в Хабаровске и Центросибири в Иркутске власть «верховного» временно распространилась и на Дальний Восток.

Еще до правления Колчака Директория выпустила пятипроцентные краткосрочные обязательства государственного казначейства Сибири достоинством в 500, 1000 и 5000 рублей и казначейские знаки — в 1, 5 и 10 рублей.

Колчак добавил к ним казначейские знаки номиналом в 3 и 300 рублей. Кроме того, администрацией Колчака выпущены краткосрочные обязательства (25, 50, 100 и 250 рублей), пятипроцентные краткосрочные обязательства (100, 500, 1000 и 5000 рублей), билеты четырехсполовинного процентного выигрышного займа 1917 года двухсотрублевого достоинства и купоны к ним, а также бумажные полтинники американского

Краткосрочное обязательство казначейства Колчака, 25 руб., срок 1 июня 1920 i\

изготовления, заказанные еще Временным правительством.

Казначейские знаки Директории и Омского правительства очень похожи и по размеру и по оформлению. На колчаковских знаках в 300 рублей и на казначейских знаках Директории изображен сибирский герб с двумя соболями, луком и стрелами. На тех и других знаках одни и те же надписи, и названы они одинаково: «Казначейский знак Сибирского временного правительства», хотя Колчак именовал свое правительство «Всероссийским». Но если эсеро-кадетская Директория поместила на своих знаках «раздетого» двуглавого орла — без царской короны, скипетра, державы и гербов, по типу орла буржуазного Временного правительства, то Колчак начал возвращать орлу «утерянные»

Казначейский знак Сибирского временного правительства, 3 руб., 1919 г.

принадлежности. Над головами орла он поместил Георгиевский крест и девиз: «Симъ победиши», в лапы вложил меч и эмблему власти русских монархов — державу (шар с крестом), а на грудь двуглавого хищника водрузил московский герб — Георгия Победоносца. Что поделаешь, очень уж хотелось «верховному» занять вакантный московский престол!

Краткосрочные обязательства Колчака были изготовлены довольно примитивно. Одна сторона их была чистой, на второй значилось, что в 1920 году будет уплачена указанная на обязательствах сумма, не говорилось даже в каких денежных знаках. Сроки получения этой суммы назначались с запасом: на краткосрочных обязательствах — с первого января по первое июля 1920 года. Ни до одного из этих сроков ни Колчак, ни, его министерство финансов дожить не успели.

Сразу же после выпуска колчаковских суррогатов денег появилась масса подделок. Во Владивостоке на широкую ногу организовали «производство» фальшивых краткосрочных обязательств двухсотпятидесятирублевого номинала японские коммерсанты Иноуое и Сосики. Они успели сфабриковать своих «обязательств» на два миллиона пятьсот тысяч рублей. Примечательно, что суд первой инстанции в Вакояме приговорил обоих фальшивомонетчиков к каторге. Зато Осакский кассационный департамент 11 июня 1920 года оправдал их на том основании, что «Омское правительство не представляло Россию, не возглавляло государственное целое и не являлось дружественным Японии государством, чьи интересы должны быть защищаемы, а поэтому обвиняемые не могут быть привлечены к ответственности...»¹⁹.

Во многом, конечно, осакские судьи правы. Действительно, правительство Колчака не представляло Россию и не возглавляло государственное целое, но в борьбе против молодой Страны Советов и военная машина Колчака, и интервентские войска Японского императорского правительства — были прямыми союзниками. Не лишне также вспомнить, что у омского правительства, которое, как следует из решения Осакского кассационного департамента, «не являлось дружественным Японии», страна восходящего солнца успела получить 2672 пуда золота под военные поставки.

Вслед за двухсотпятидесятирублевыми в Приморье появились тысячерублевые фальшивки, и Владивостокский банк вынужден был отказаться вообще от приема тысячерублевых обязательств. Масса фальшивых краткосрочных обязательств изготовлялась в Сибири, причем отличить их от настоящих не могли и эксперты Омского «правительства».

Еще одна история о двухсотпятидесятирублевых краткосрочных обязательствах.

Добрейшим человеком стал при колчаковской власти житель села Большой Улуй близ Ачинска Абрам Шпилькин. Держал пасеку, занимался торговлишкой, охотно отпускал товары в кредит и никому не отказывал в деньгах.

—     Деньжонок, говоришь, надо? Одолжу, одолжу. Сколько тебе?

Никакая сумма Шпилькина не пугала, он вроде бы даже радовался, если человек много просит. И, удивительно, процентов не брал.

Во многих селах водились у него закадычные друзья. Приезжал Абрам — дым коромыслом, гуляли по нескольку дней.

Подолгу гостил у Шпилькина венгр Ингоф — из военнопленных. На все руки мастер. Запаять что надо, ружье починить или часы — это для Ингофа пустяк. Бывшему царскому уряднику, а после всех перемен начальнику колчаковской милиции в уезде Лукьянчикову такую надпись на часах выгравировал, что даже поп не удержался. Встретил как-то Ингофа в переулке и молвит:

—     Ты хоть и другой веры — католик, а часы я тебе поверяю, — и протянул свои карманные на серебряной пеночке.

Частенько уезжали Шпилькин и Ингоф на охоту, ночевали на пасеке, неделями пропадали в тайге. Но зверя почти не привозили, так, иногда, зайчишку или пару белок.

— Мы,—говорил Шпилькин, — охотимся не для прибыли, а для души.

В начале августа 1919 года уехал в город поп с попадьей и пропал. Должны были вернуться через два дня, прошло пять, — а о них ни слуху ни духу. Об этом вечером рассказала зареванная старшая попова дочка. А той же ночью поднятый с перины Лукьянчиков повел показывать нагрянувшим из самого Красноярска чинам уголовного розыска дом Абрама Шпилькина. Перевернули в доме все вверх дном, но ничего предосудительного не нашли. Зато на следующий день начальник милиции с удивлением рассматривал на таежной пасеке Шпилькина, куда добирались несколько часов, печатный станок, краски в банках с иностранными наклейками и лист недопечатанных обязательств.

А вернувшись в Большой Улуй, встретили пропавшего попа. В городе, на базаре, его задержала милиция. Деньги, которыми расплачивался поп за новые сапоги, оказались поддельными. А одолжил их попу Шпилькин. Стало известно, что на красноярской квартире Шпилькина перед этим найдено большое количество фальшивых обязательств и сам Шпилькин уже арестован.

В конце декабря в Красноярске начался процесс по делу Шпилькина и Ингофа. Больше двух десятков приятелей Шпилькина сидели на скамье подсудимых или привлекались как свидетели. Из материалов процесса, о котором много тогда писали красноярские газеты, известно, что всю техническую сторону взял на себя Ингоф. Он изготовил печатный станок, нумератор, резак и прочие приспособления. Абрам Шпилькин занимался реализацией фальшивых «сибирок». «Фабрика» на пасеке Шпилькина выпустила на несколько миллионов двухсотпятидесятирублевых колчаковских обязательств. Поначалу у фальшивомонетчиков все сходило благополучно, но потом бумага, полученная из Харбина, кончилась и пришлось пустить ту, что оказалась под рукой. На этом они и попались. Правда, процесс так и не закончился — к Красноярску подходили части Красной Армии.

Только фальшивок по Сибири, стонущей под пятой колчаковщины, ходило на сотни миллионов рублей. Но и без фальшивых обязательств омские «правители» за короткий срок — с начала октября 1918 года до середины декабря 1919 — успели выпустить своих денег на астрономическую цифру, превышавшую 16 миллиардов рублей. Чтобы представить, насколько за год с небольшим был перенасыщен рынок бумажками Омска, достаточно вспомнить, что до мировой империалистической войны даже царское правительство ограничивало право эмиссии государственного банка 600 миллионами рублей.

Весь путь сибирских денежных знаков — это путь скольжения под уклон, путь почти ежедневного падения в цене. Ничего не производя, колчаковское правительство тратило колоссальные суммы на содержание и вооружение своей армии. За поставки оружия Колчак передал Великобритании 2833 пуда золота, Японии, как уже сказано, — 2672, Америке — 2118, Франции — 1225 пудов. Все это из государственного золотого запаса России, захваченного белыми в Казани в августе 1918 года. Для внутренних же потребностей торопливо выпускались «обязательства». (Для полной объективности надо сказать, что «Всероссийское правительство» проводило и «созидательную» работу. Колчак распорядился восстановить тюрьмы бывшей Нерчинской каторги, «которые во время существования власти большевиков приведены в разрушенное состояние».)

Союзники Колчака зачастую сбывали ему за русское золото стареющее, оставшееся с мировой войны вооружение. На золото, например, было куплено полмиллиона подков. Известно много случаев, когда вооружение из-за границы поступало некомплектным: английские легкие пушки без угломеров, гаубичная батарея без прицелов, пулеметы Шоша без необходимых частей.

Бесплатные перевозки войск интервентов разоряли железнодорожный транспорт. Ежемесячный дефицит Омской, Томской и Забайкальской железных дорог достигал четырех миллионов долларов. Сидевшие на голодном денежном пайке дороги задерживали расчеты с угольными шахтами, а хозяева шахт отыгрывались на рабочих, «замораживая» заработную плату.

Главные денежные поступления в бюджет «Колчакии» составлялись из все возрастающих налогов и винной монополии, причем продажа водки давала половину всех доходов. Но расходы превышали «доходы», превышали намного — вот и печатались все новые и новые миллионы.

Колчак признал внешние государственные долги царского и буржуазного Временного правительства. Расплачиваться же за широкий жест «верховного правителя» приходилось народу. Только за пять месяцев 1919 года за границу было отправлено 1050 вагонов различных грузов по нарядам колчаковского комитета внешней торговли²⁰.

Наводнили денежные знаки омских правителей и Дальний Восток. Неудивительно, что покупательная способность их день ото дня падала. Крестьяне, выручившие за проданное зерно мешки денег, скоро убедились, что купить на них ничего нельзя. Особенно быстрое падение курса «сибирок» началось после поражения армии Колчака летом 1919 года. В июле Красная Армия освободила Пермь и Кунгур, чапаевская дивизия прорвала блокаду Уральска, вновь взвились красные флаги над Златоустом, Екатеринбургом и Челябинском. В августе Советская власть перешагнула за Урал. Пришло время освобождения Сибири.

Эшелоны эвакуируемых из Сибири иностранных войск, беженцы, ставившие на Колчака, везли на восток все те же «сибирки».

В монографии А. Е. Погребецкого о денежном обращении на Дальнем Востоке приводятся цены по Владивостоку за 1919 год на основные продукты питания. Они наглядно показывают падение курса «сибирок». Если в марте фунт мяса стоил 1 рубль 60 копеек, то в апреле он поднялся до 3 рублей 50 копеек, в июне тот же фунт мяса стоил 5 рублей 50 копеек, в июле — 6 рублей, в августе — 10, в октябре — 11 рублей 50 копеек. Фунт масла с 7 рублей в марте поднялся в цене в июле до 12, а в октябре стоил уже 40 рублей. Где было взять такие деньги рабочему люду города! Приходилось отказываться и от мяса и масла, и от многих других продуктов.

В Николаевске-на-Амуре за тот же период стоимость банки керосина подскочила с 800 рублей до 1500, а цена сажени дров — с 250 до 1000 рублей.

Но это была только прелюдия падения «сибирок».

В конце июля 1919 года управляющий КВЖД генерал Хорват шлет телеграмму Колчаку: «Сведения об отступлении сибирской армии отразились катастрофически на курсе сибирских денег — рубль дошел до двух копеек. Этим обстоятельством, как наиболее выигрышным средством для враждебного против правительства выступления, воспользовались большевистские вожди, чтобы провести под видом экономической забастовки политическую, имеющую целью расстроить транспорт... На КВЖД 26 июля возникла железнодорожная забастовка на почве безусловного отказа населения принимать деньги. Подробности доложу».

Но подробности, как говорится, излишни. Уже в июле население начало отказываться от «сибирок». Даже Г. К. Гинс, управляющий делами «правительства» Колчака, в книге «Сибирь, союзники и Колчак» вынужден, был признать: «Крестьяне перестали привозить товар на ярмарку, не зная, долговечны ли те деньги, которыми им будут платить». В названной уже книге Погребецкого сообщается, что в январе 1919 года за японскую иену во Владивостоке просили в среднем 6 рублей «сибирками», в конце июля, когда Хорват посылал свою телеграмму, стоимость иены дошла до 40 рублей, а в середине ноября — до 180.

14 ноября 1919 года «правитель омский» бежал на восток, не забыв отдать распоряжение, чтобы поезд с золотым запасом двигался вместе с ним. Омск был освобожден от колчаковщины. «Чехи, спасая себя, захватывали составы, расстраивая окончательно коммуникации и препятствуя движению поезда верховного правителя», — писал Г. Гинс. Бывшие союзники действительно поступали бесцеремонно. В Красноярске они отцепили паровоз от личного поезда Колчака и продержали «верховного» в этом городе шесть дней.

Заморские хозяева Колчака начали от него отрекаться. «Никакой военной помощи правительству Колчака мое правительство оказывать больше не будет, заявил английский генерал Нокс, — и писать в Лондон, о продолжении помощи я не стану, так как меня могут осудить за то, что доставленное Англией военное имущество для армии Колчака попало красным. Я также не желаю получать от красных благодарственные письма за снабжение их войск английским вооружением и обмундированием»²¹.

4 января 1920 года, помолившись, «верховный правитель и верховный главнокомандующий» объявил о передаче своих полномочий Деникину, сделав оговорку, что до получения согласия Деникина военная и гражданская власть «на всей территории Российской Восточной окраины» вручается атаману Семенову.

В Иркутск Колчак уже не прибыл, а был доставлен под охраной «пяти союзных флагов» — США, Англии, Франции, Японии и Чехословакии. Пока в чешском офицерском вагоне поезда № 58-бис разжалованный «верховный» следовал к Иркутску, шла напряженная борьба за русское золото. 13 января поезд остановился на станции Зима. Об этом сразу же стало известно партизанским отрядам. Шахтеры Черемховского угольного бассейна, требуя выдачи Колчака и возвращения Советской власти всех ценностей, объявили забастовку и перестали снабжать дорогу углем.

15 января командование партизанскими отрядами Черемховского угольного бассейна предъявило интервентам ультиматум. «Нам... стало известно, — говорилось в нем, — что на станции Тулун эшелон Колчака вами задержан и отстранена «русская охрана»; свита Колчака и золотой запас находятся под вашим покровительством. Мы, конечно, знаем цель вашего тактического маневра. Де-юре вы спасаете Колчака от неминуемого позорного плена, а де-факто захватываете «русский золотой запас», ибо последний для вас гораздо интереснее и дороже Александра Колчака»²².

В своем ультиматуме партизаны объявили Колчака «от имени РСФСР арестованным», а золотой запас конфискованным в пользу РСФСР. Чехи вынуждены были допустить на поезд партизанскую охрану. Деваться им было некуда — партизаны и железнодорожники могли перекрыть движение по дороге и все войска интервентов и белых оказались бы отрезанными от Тихого океана.

В Иркутске Колчака и его свиту отправили в тюрьму, а «золотой эшелон» загнали в тупик и окружили колючей проволокой. Железнодорожники вывели из строя буксы в вагонах и разобрали стрелку.

7 февраля 1920 года по приговору Иркутского ревкома Колчак и его премьер-министр Пепеляев были расстреляны. А 18 марта «золотой эшелон» с надписями на вагонах: «Дорогому Владимиру Ильичу Ленину от иркутских трудящихся» — шел уже в Москву. Владимир Ильич лично следил за его продвижением. Более двух месяцев находился в дороге состав из тринадцати вагонов и 4 июня благополучно прибыл в столицу Советской республики.

Еще до этого события, в феврале 1920 года, советское правительство аннулировало все денежные знаки, выпущенные Колчаком. Когда весть об этом решении дошла до Владивостока, председатель владивостокского совета представителей акционерных коммерческих банков Н. Д. Буяновский в докладной записке, разбрызгивая чернила, писал: «Правительству (Приморской земской управе. — Н. Н.) следовало бы возможно скорее войти в переговоры с Советской властью о немедленной отмене закона об аннулировании сибирских денежных знаков и придании им силы платежного средства не только в Сибири, но и в Советской России»(!) Кстати, в этой же докладной Буяновский требовал уничтожения рабочего контроля на торгово-промышленных предприятиях.

Удивляться такому, в общем-то наглому, предложению не приходится. Незадолго перед этим Буяновский являлся товарищем министра финансов в Омском правительстве, но успел вовремя унести ноги.

Аннулированные в Сибири «колчаковки» доживали свои последние дни на Дальнем Востоке. До Верхне-удинска край был уже освобожден, поэтому в Приамурье и Приморье «сибирки» прибывали целыми эшелонами. Все миллиарды, обращавшиеся в Сибири, хлынули на Дальний Восток. Стоимость их продолжала катастрофически падать.

Была во Владивостоке на Светлаиской улице, неподалеку от порта, кофейная Кокина, или, как тогда говорили, «кокинка». Вечерами загорались фонари у подъезда. В залах, украшенных гирляндами из живых цветов, люстрами и хрусталем, собирались валютчики, маклеры, перекупщики и торговцы. «Кокинка» являлась местом полулегальных и совсем нелегальных валютных сделок и хорошим барометром политических перемен. Если в январе 1919 года иена в кофейне Кокина стоила шесть рублей на «сибирки», то к июню 1920 года га нее уже просили две тысячи рублей.

В Чите на черном рынке в июле 1919 года за рубль золотом просили тридцать три рубля «сибирками», в декабре — сто шестьдесят семь, а к июню 1920 года — тысячу двести пятьдесят рублей.

В Хабаровске в 1918 году фунт хлеба на денежные знаки Дальсовнаркома стоил 60 копеек, фунт мяса — три рубля, сажень дров — пятьдесят рублей. В середине 1920 года на «сибирки» фунт хлеба «военного размола» дошел до пятидесяти рублей, фунт мяса — до тысячи, а сажень дров стоила шестьдесят тысяч рублей, и то если продавец соглашался принимать колчаковские обязательства.

О падении стоимости сибирских знаков сообщает и Л. М. Спирин в книге «Разгром армии Колчака». По его данным, в Сибири с мая 1918 года по январь 1919 цены на продукты выросли более чем в семь раз. Во Владивостоке чай Кирпичный стоил 480 рублей пуд, в Иркутске — 1800, в Ново-Николаевске (Новосибирске) — 2500 рублей. Пуд сахарного песка в тех же городах — 19, 24, 100 и 400 рублей,

Временное правительство Приморской земской управы законом от 5 июня 1920 года обменяло «сибирки» на новый приморский рубль из расчета 1 к 200.

Правда, в Хабаровске нашлись сторонники Буяновского, протестовавшие против обмена «сибирок». Городской голова К- Т. Лихойдов запретил в Хабаровске отделам управы прием приморских денежных знаков. А городская дума постановила не признавать ни реформу, ни приморское правительство. В этом же постановлении дума решила: «Просить японское командование о военной защите города и территории уезда от всяких посягательств со стороны большевиков, считая в том числе и владивостокское правительство, до тех пор, пока в крае не появится правительство, которое будет признано союзными державами и Японией в частности... Просить у Японии заем не менее 30 миллионов иен»! Любопытно, что, отказываясь от подчинения Приморью, Хабаровская дума сама возжаждала государственной власти «в пределах города и Нижнего течения Амура»²³.

22 августа дума объявила независимость и создание «Хабаровской республики». Но лихойдовская «республика» просуществовала только сутки, а потом ее главари были арестованы. Недаром в народе ее прозвали «республика лихо»! Кто его знает — продержись с неделю «республика лихо», она бы, пожалуй, тоже выпустила свои деньги на радость коллекционерам. А так ни поиграть в правительство, ни удержать приближавшийся к нулю колчаковский рубль Хабаровской думе не удалось.

Народно-революционный комитет Амурской области в сентябре 1920 года объявил девальвацию всех денежных знаков, ходивших при Колчаке. Всевозможные обязательства, казначейские знаки, облигации и прочее заменялись кредитными билетами Дальневосточной республики из расчета — один рубль за тысячу рублей сибирских.

Так вслед за «верховным правителем» ушли со сцены и его краткосрочные деньги.

Несмотря на то, что после обмена в Приморье, Забайкалье и Амурской области кипы «сибирок» тут же сжигались, найти их сейчас нетрудно. Что-что, а «колчаковки» имеются у каждого коллекционера. Очень уж много нашлепало их Омское правительство.

КРЕДИТНЫЕ ЗНАКИ КАМЧАТСКОГО СОВНАРХОЗА •

Если представить на карте восточной окраины России положение, которое сложилось здесь на самое начало января 1920 года, то картина получится довольно пестрой.

Под ударами Красной Армии и партизанских отрядов рушится власть колчаковских ставленников. Сам бывший «верховный правитель» насупившись сидит в вагоне поезда, медленно ползущего по разрушенной дороге в Иркутск, где адмирала ожидает революционный суд.

В Забайкалье в это время, поддерживаемая такими аргументами, как свистящие казачьи нагайки и застенки, сохраняется власть атамана Семенова.

В Благовещенске пока еще сидит назначенный Колчаком «управляющий Амурской областью» некто Прищепенко, у него самые сердечные отношения с командиром дивизии японских войск, но власть на местах уже переходит к революционным органам, ими руководит избранный в декабре 1919 года на VII съезде трудящихся Амурский областной «Таежный исполком». Через какой-то месяц Прищепенко сбежит в Маньчжурию.

В Хабаровске все еще зверствует атаман Калмыков и пока огрызается на крепнущие удары партизанских отрядов. Но в феврале и он, захватив золотой запас в банке, кинется в бега. К Николаевску-на-Амуре приближается полуторатысячная партизанская армия, которая называет себя Красной Армией. В Охотске еще 14 декабря установлена Советская власть.

В Приморье уже создан Дальневосточный областной Военно-революционный штаб, неспокойно в колчаковских гарнизонах, однако во Владивостоке, переполненном войсками интервентов, «правит» последние дни генерал Розанов. 31 января власть Колчака и здесь будет свергнута.

На Чукотке, в Анадыре уже 16 декабря власть перешла к Ревкому.

Такова была политическая обстановка, если ее нанести на карту Забайкалья и Дальнего Востока.

Но нас в этой главе интересует Камчатка.

Над Камчатской областью, отделенной от центра страны не только расстоянием, морями и тундрой, но и чересполосицей разных властей, в начале января 1920 года вновь поднялось красное знамя.

Сообщение о свержении Колчака поступило в Петропавловск по радиотелеграфу из Охотска раньше, чем в Приморье.

В ночь с 9 на 10 января над городом, и так утопающим в сугробах, бушевала пурга. В эту буранную ночь, под руководством подпольного Военно-революционного штаба, восстал местный гарнизон. Были арестованы офицеры и колчаковские ставленники.

А днем 10 января созывается общее собрание граждан города, насчитывавшего тогда всего 1200 жителей. Участник тех событий, член подпольного Военревштаба Н. П. Фролов вспоминает: «Народный дом не мог вместить всех собравшихся, а люди все подходили. На сцену вынесли стол, покрытый кумачом, и несколько стульев. Шум стал стихать. Когда же на сцене появились руководители подпольного Военно-революционного штаба, все встали, долго аплодировали и громко кричали «ура!» Маловечкин подошел к краю сцены, пригладил свои длинные волосы.

— Товарищи и граждане! — громко начал он. — В Петропавловске восстали рабочие и солдаты и свергли ненавистную нам колчаковскую власть.

Он предложил впредь до созыва Съезда Советов Камчатки утвердить временный областной революционный комитет²⁴.

Петр Сергеевич Маловечкин только в ночь восстания был освобожден из петропавловской тюрьмы, где ни сидел с осени 1919 года. Собрание единогласно утвердило его председателем Военревкома.

Под влиянием событий в Петропавловске к середине января устанавливается революционная власть в основных населенных пунктах полуострова: Гижиге, Усть-Камчатске, Большерецке.

И хотя с началом навигации в Авачинской бухте дымил печально известный японский крейсер «Ивами», тот самый, что предвестником провокаций и интервенции появился на владивостокском рейде, вскоре после того, как в Петрограде успешно завершилось Октябрьское вооруженное восстание, деятельность революционной власти в Петропавловске продолжалась. Командир крейсера многозначительно заявил: «По приказанию японского императорского правительства я, командир военного судна «Ивами», капитан 1-го ранга Сиране, объявляю следующее: жизнь и имущество японцев, проживающих на Камчатке, должны быть уважаемы, а в случае, если им нанесен будет ущерб, то я немедленно приму против этого меры²⁵...»

После ухода «Ивами» петропавловский рейд не оставался пустым. Только в 1920 году здесь побывали и другие японские крейсеры, заходили миноносцы и постоянно стоял транспорт с войсками.

Чувствуя поддержку японских военных кораблей, в городе зашевелились предатели. Началась агитация за отделение Камчатки от Советской России и установление над ней японского протектората. Несмотря на протесты японского консула и наведенные на город стволы орудий, предатели были арестованы.

Вместе с другими неотложными делами Военревкому неизбежно пришлось заниматься и финансовыми вопросами.

За годы гражданской войны жители Камчатки привыкли обходиться самым минимальным количеством денег, а в отдаленных районах полуострова и до революции привычен был товарообмен. Пушнина, моржовый клык, китовый ус, рыба обменивались на необходимые товары, продовольствие и охотничье снаряжение. Даже: налоги взимались продуктами охотничьего и рыбного; промысла. По этой причине, а также из-за нерегулярного судоходства в годы гражданской войны, сейфы Петропавловского казначейства к началу 1920 года оказались почти пустыми. Камчатский областной Военно-революционный комитет вынужден был издать обязательное постановление, опубликованное в начале февраля, по которому «впредь до особого распоряжения» признавались имеющими хождение на одинаковых основаниях «николаевские и керенские билеты и знаки, билеты Государственного Казначейства, облигации «Займа Свободы», срочные купоны и краткосрочные обязательства Государственного Казначейства, выпущенные бывшим правительством Колчака, хотя и просроченные...»

Это была довольно распространенная для тех лет попытка хотя бы на время справиться с нехваткой денежных знаков.

Совершенно неожиданно для Воекревкома, его постановление тут же использовали предприимчивые японцы. Их фирмы еще до революции занимали лучшие рыболовные участки в камчатских водах. К 1918 году, например, они хозяйничали на 210 рыболовных участках²⁶, 21 консервный завод из 23 принадлежал японцам (два оставшихся только считались русскими)²⁷. Японская фирма «Нихон-Моохи» имела в Петропавловске свой магазин, другие, более мелкие фирмы крупных магазинов не держали, но это не мешало им вести прибыльную торговлю на побережье полуострова.

В обязательном постановлении Камчатского областного Военно-революционного комитета оказалось одно особенно уязвимое место — упоминание о колчаковских краткосрочных обязательствах. И в Сибири, и на Дальнем Востоке к зиме 1919 года они потеряли всякую ценность. Этим и воспользовались японские негоцианты для откровенной спекуляции. Трудно ли было через мощную радиостанцию крейсера сообщить во Владивосток о том, что на Камчатке имеют хождение «на одинаковых основаниях с другими» уже похороненные историей «сибирки»! Почти даром краткосрочные обязательства покойного Колчака скупались в Приморье п направлялись на Камчатку.

После прибытия каждого судна из Владивостока, и Петропавловске их становилось все больше и больше. Мало того, что колчаковские обязательства заполонили рынок, японцы скупали на них у ничего не подозревающего населения свои иены, американские доллары, проникавшие через Чукотку- и Север Камчатки, где привольно грабили население американцы, «чеки на обмен товара», выпущенные перед этим фирмой «Нихон-Моохи» достоинством от одной до 20 иен, а также денежные знаки царского и Временного правительства, которые по сравнению с колчаковками котировались сравнительно высоко.

Уже в конце февраля, почувствовав неладное в наплыве колчаковских обязательств, забило тревогу Петропавловское казначейство, а в первые дни марта Военревком принял решение провести регистрацию «сибирок», чтобы закрыть дорогу вновь поступающим. В Петропавловске регистрация была осуществлена в три дня, для чего работали две кассы, ставившие на обязательствах печати: «Банковская касса Петропавловского казначейства» и «Петропавловское казначейство». Для сельской местности срок этот был продлен. Таким образом, «сибирки», поступившие на полуостров после регистрации, считались недействительными.

На какое-то время в Петропавловске и его окрестностях из объявленных обязательным постановлением денежных знаков в обращении остались в основном колчаковские обязательства. «Карьера» их на Камчатке не отличалась от «карьеры» в других районах Сибири. За считанные недели стоимость их, все убыстряя скольжение, покатилась под гору. Даже ко дню регистрации за 20-рублевую «керенку» просили 80 рублей «сибирками», ту же сумму требовали за царскую десятирублевку.

12 марта 1920 года в Петропавловске начал работу Первый чрезвычайный уездный съезд Советов. Уже на следующий день съезд обсуждает вопрос о финансовом состоянии области и принимает решение выпустить временные кредитные знаки, «которые, — как записано в протоколе, — требуются в ближайшее время для хозяйственных и других заготовок, а также для выдачи содержания как служащим областного Совета, так и служащим всех государственных учреждений, находящихся в Камчатской области»²⁸.

Съезд решил выпустить кредитные знаки на сумму до четырех миллионов рублей, срок их хождения ограничивался 1 июня 1920 года, после чего они должны быть обменены на общегосударственные знаки.

На том же заседании принимается решение, что кредитные знаки подписывают председатель избранного на съезде областного Совета П. С. Маловечкин, за комиссара финансов — товарищ председателя В. И. Ольгин и казначей Петропавловского казначейства К. И. Борейша.

По-видимому, Борейша был знающим свое дело банковским чиновником. За него проголосовали единогласно (кандидатура Ольгина была, как записано в протоколе, принята «большинством, против двух при одном воздержавшемся»). Когда же дело дошло до подготовки кредитных знаков к печати, Борейша отказался дать факсимиле своей подписи. Для него, старого служаки, выпуск денежных знаков местной властью казался противозаконным делом. Упрямого кассира долго убеждали, но это не помогло, Борейша был непреклонен. Тогда его вызвали в Совет и вновь предложили расписаться, заявив, что, если он и на этот раз не оставит свою подпись, ее скопируют с казначейских документов. Знаток старых законов Борейша ответил что это будет подделка, а значит преступление. Борейшу попросили на время выйти, посовещались, поспорили, а когда его вновь позвали, то объявили, что за отказ выполнить решение съезда он, во-первых, арестован, во-вторых, уволен, а в-третьих, дело его передается Военно-революционному трибуналу.

Только после этого Борейша оставил образец своей подписи, правда предупредив, что делает это только под давлением²⁹.

Для контроля и наблюдения за печатанием денежных знаков съезд решил выделить военный караул, а также двух представителей от съезда и одного от казначейства.

Остальная работа по выпуску денежных знаков была передана Совету народного хозяйства, созданному съездом в качестве одного из отделов областного Совета.

24 марта в «Известиях Камчатского областного Сонета трудового народа» публикуется обязательное постановление уездного съезда о выпуске кредитных знаков четырех достоинств: 100 и 250 рублей на вексельной бумаге, 500 и 1000 рублей на актовой бумаге. Общая сумма эмиссии была определена в пять с половиной миллионов рублей. Однако, выступая 2 апреля на заседании все еще продолжавшего работу съезда, П. С. Ма-ловечкин сообщил, что представляется возможным снизить сумму выпуска до 3 600 тысяч рублей, фактически же она составила 3 486100 рублей³⁰.

Обязательное постановление предупреждало, что «лица, отказывающиеся от приема кредитных знаков, привлекаются к законной ответственности по суду революционного трибунала».

На лицевой стороне кредитных знаков было напечатано: «Камчатский Областной Совет Народного хозяйства кредитный знак», — далее шла сумма прописью, а слева и справа от нее сумма цифрами. Ниже сообщалось: «Кредитный знак имеет хождение до 1 июня 1920 г. и разменивается на общие Российские кредитные билеты». Под этим текстом шли подписи уже упомянутых лиц, год, серия и номер.

На оборотной стороне, в рамке, обрамляющей кредитный знак, по часовой стрелке надпись: «Российская Федеративная Советская республика». В центре знака— герб Камчатской области, на щите которого изображены три вулкана. Над гербом и под гербом надписи: «Обязателен к обращению в пределах Камчатской области» и «Подделка знака преследуется законом» Слева и справа от знака указан номинал.

Кредитные знаки Камчатского областного Совета Народного хозяйства встречаются у коллекционеров да и в музейных фондах довольно редко. Объяснить это можно двумя причинами. Когда был объявлен их обмен, в кассу Петропавловского казначейства, из выпущенных в обращение 3 486 100 рублей, поступило 3 326 300 рублей. Не представленными к обмену оказались знаки всего на сумму 159 800 рублей³¹. Не так уж много, считают специалисты, ибо эти тысячи составлюют всего четыре с половиной процента от суммы эмиссии.

И все-таки, куда же они делись?

Интересную находку, отвечающую на этот вопрос сделал кандидат исторических наук Г. Н. Романов, газете «Полярная звезда» за 1923 год он встретил обращение Камчатской губернской комиссии по ликвидации последствий голода в Поволжье (Последгол) следующего содержания: «Камчатская губернская комиссий Последгол просит всех граждан, у кого имеются денежные боны, выпущенные Камчатским областным комитетом в 1920 году, пожертвовать таковые в комиссии которая направит их уполномоченному ЦК Последго.)

ВЦИК по марочным пожертвованиям в России и за границей для использования в помощь детям последгол районов».

Комитет Последгол при ВЦИК возглавлял М. И. Калинин. Комиссия принимала от населения кроме денежных и других пожертвований также коллекции марок и вышедших из употребления денежных знаков периода гражданской войны.

Известно, что Фритьоф Нансен, полярный исследователь, путешественник и ученый, после поездки в Поволжье принял самое активное участие в организации помощи голодающим. Он передал в фонд помощи почти псе свои сбережения, был организатором кампании но сбору пожертвований в Норвегии. Он же предложил. Наркомвнешторгу обменять 300 тысяч таблеток шоколада на такое же количество штемпелеванных марок РСФСР.

Для продажи коллекционерам за границей, а потом и приобретения на вырученную валюту продовольствия для голодающих детей были пожертвованы жителями Камчатки и оставшиеся у них на руках кредитные знаки Камчатского областного Совета Народного хозяйства.

Так дважды этот выпуск послужил народу. Первый раз в 1920 году, когда он помог восстановленной Советской власти на Камчатке набрать силу, удовлетворить самые необходимые нужды. Второй раз в 1923 году, мосле того как в середине апреля на полуострове были разгромлены белогвардейские банды и окончательно установилась Советская власть. Только помог он на нот раз голодающим детям далекого от Камчатки Поволжья.

Поэтому, пусть не огорчаются коллекционеры, если они имеют не подлинные кредитные знаки Камчатского Совета Народного хозяйства, а их фотокопии.

КАКОГО СОРТА ДЕНЬГИ?

На бонах общества взаимной кредита станции Ханьдаохедзы Китайской Восточной железной дороги, выпущенных в 1919 году, можно прочесть следующее: «Настоящий бон обеспечен мелкими романовскими купюрами до 10 руб. достоинства, хорошего качества».

С точки зрения современного читателя «обеспечение» денежными знаками Российской империи пусть и хорошего качества, может вызвать только улыбку. Ведь царское правительстве было свергнуто еще в 1917 году, а боны, ходившие на станции Ханьдаохедзы, выпущены через два года!

Дело в том, что полоса отчуждения КВЖД стала пристанищем для контрреволюционеров. Сюда бежали буржуа, крупные царские чиновники, офицерство, даже такой «зубр» контрреволюции, как Гучков. Недаром на бонах Русско-Азиатского банка в Харбине, отпечатанных для КВЖД в Америке и подписанных управляющим дороги генералом Хорватом (кстати, тоже одним из претендентов на пост «верховного правителя России») и председателем правления банка Путиловым, недвусмысленно говорилось, что они принимаются в кассах дороги и в отделениях банка «наравне с Государственными Кредитными Билетами образцов, находящихся в обращении до 1917 года включительно». До 1917 года!

И тогда, в 1919 году, сложилось небывалое деление одних и тех же купюр, например, царских, по сортам!

Стоимость их ежемесячно менялась, то резко падала, то, подогреваемая слухами, несколько возрастала, но деление на «хорошие» и «плохие» оставалось. Выглядело оно примерно так. Крупные «романовские» государственные кредитные билеты от 25 рублей и выше, очень хорошей сохранности считались как бы деньгами первого сорта, а купюры этого же достоинства, но помятые, с надрывами ценились на 15, 20, а иногда и на 50 процентов ниже. Это были деньги второго сорта. Ниже их по цене шли кредитные билеты от одного до десяти рублей, хорошей сохранности. И уже деньгами четвертого сорта считались эти же разменные дензнаки «худые» — потертые и рваные. Стоимость «керенок», была ниже царских. Они в свою очередь делились па цене на крупные новые и помятые и мелкие — «хорошие» и «худые». То есть стоимость одного и того же рубля, входившего в разные купюры, резко колебалась.

Очевидцы рассказывают, что в китайских кварталах Харбина и в городе Фуцзядяне, неподалеку от Харбина, на китайских фанзах в то время можно было увидеть объявление: «Починка денег» и «Русски деньги исправляй». В этих фанзах домашние реставраторы стирали, накрахмаливали, утюжили «романовки» и «керенки», заделывали в них разрывы и, таким образом, за плату конечно, переводили кредитки из низшего сорта в более высокий. А извозчики прикрепили к пролеткам специальные фонари, чтобы рассматривать, какого «сорта» деньги вручает им ездок.

Эхо побед Красной Армии на фронтах гражданской войны докатывалось и до окраин, вышибая последнюю почву из-под денежных «образцов, находящихся в обращении до 1917 года включительно». И уже в последующих выпусках бон Ханьдаохедзского общества взаимного кредита ссылка на обеспечение «романовками», даже «хорошего качества», снимается.

ПРИМОРСКИЙ РУБЛЬ БОРЕТСЯ

В пятницу 30 января 1920 года во Владивостоке можно было наблюдать необычную картину. По улицам города, заполненного войсками интервентов и колчаковцев зацокали копыта партизанской конницы. Обветренные в скитаниях по тайге лица партизан то настороженно, то. вызывающе поглядывали из-под лохматых шапок на обывателей, толпившихся на тротуарах Светланки — главной улицы города. Ехали всадники неторопливо, придерживая карабины, винтовки и сабли, добытые в боях с теми же самыми интервентами и белогвардейцами, что стояли в городе. Отряды и патрули разноплеменных интервентских войск держались поближе к своим штабам и консульствам, соблюдая до поры нейтралитет. Белогвардейские заправилы торопливо грузились на японский пароход, готовый вот-вот отплыть. Дорогу к пароходу перекрывали цепи интервентов.

А улицы города на глазах преображались. Чиновничьи дохи и модные в ту пору шляпки с черной вуалью оттеснялись к стенам домов, на ступеньки подъездов брезентовыми робами портовых грузчиков и промасленными куртками рабочих временных мастерских. Звонками раздвигая толпы, запрудившие улицы, прошли трамваи с повстанцами. Из открытых дверей вагонов выглядывали стволы пулеметов, а из окон свешивались красные флаги. И, будто по сигналу, на балконах домов, на крышах, над решетками металлических ворот один за другим поднимались стяги революции.

«Високосный год — тяжелый год!» — вздыхал в отведенном ему салоне командующий без армии Розанов, прислушиваясь к визгу лебедки, выбирающей якорь, и командам на японском языке. Он уже знал, что 26 января восстал гарнизон в Никольск-Уссурийске и в город вошли партизаны, на следующий день гарнизон Спасска перешел на сторону партизан, восстал и гарнизон на пограничной станции Гродеково...

Мы еще траву покосим.

Кого надо победим.

Красный буфер в високосном

Мы, братишки, создадим! — распевали портовые мальчишки только что услышанную от конников частушку.

Власть в городе переходила в руки Приморской областной земской управы.

На следующий день, в субботу, земская управа наименовала себя временным правительством Приморской земской управы и объявила, что принимает на себя всю полноту власти в крае.

Это было не совсем обычное правительство. Создано оно было по инициативе Дальневосточного комитета РКП(б). Решение такое принято было на заседании 24 января.

Конечно, трудящиеся Приморья мечтали о Советской власти, но большевики понимали, что восстановить ее немедленно в крае, оторванном от остальной Советской России, не удастся. Во Владивостоке находились войска японцев, американцев, чехословаков, канадцев, сербов и других интервентов. Кроме того, здесь сосредоточились белогвардейские колчаковские части. Поэтому большевики решили пойти на тактический маневр — передать власть земской управе, оставив у себя в руках руководство экономикой и вооруженными силами, так как основой вооруженных сил приморского правительства стали партизанские отряды.

Земство, возглавляемое правыми эсерами, не имея опоры в народных массах, согласилось принять власть только после длительного торга. В сборнике «Таежные походы», вышедшем под редакцией М. Горького, П. Постышева и И. Минца, приводится разговор руководителя только что созданного Объединенного оперативного штаба военно-революционных организаций Владивостока и его окрестностей Сергея Лазо с председателем областной земской управы А. Медведевым. Лазо заявил Медведеву, что к Никольск-Уссурийску и Владивостоку подтянуты партизанские отряды. Гарнизоны городов готовы выступить против власти колчаковского ставленника Розанова. Восставшие намерены временно передать власть земской управе.

« — Управа, к сожалению, не подготовлена к этому, — уклончиво возразил Медведев. — Ведь это большой и сложный вопрос.

— Время не терпит. Я это подчеркиваю, — сказал Лазо. — Японцы, чтобы захватить край, готовы  раздуть любую междоусобицу. Но это невыгодно теперь ни для вас, земцев, ни для нас, большевиков. Чтобы земство не несло ответственности за события в целом, мы произведем переворот самостоятельно и введем в город свои революционные войска.

— А после переворота? — с застывшей улыбкой спросил Медведев.

— После переворота подпольный штаб мы реорганизуем в военный совет. От будущего правительства мы ждем невмешательства в дела революционной армии.

— Мы обсудим ваше предложение, — сказал неопределенно Медведев, все еще не решаясь на открытый разрыв со своими интервентскими союзниками...

— Впрочем, — улыбаясь и как бы между прочим обронил Лазо, — если бы вы даже и не согласились, мы потребуем от имени восставшей армии, чтобы земство взяло власть в свои руки»³².

27 января областной земской управе был вручен меморандум, в котором говорилось:

«События, разыгравшиеся в крае, требуют от нас решительных действий... Все воинские части находятся в распоряжении Объединенного Оперативного Штаба Военно-революционных организаций. Полная растерянность, проявленная Розановым, земством и союзниками, свидетельствует, что мы находимся в состоянии анархии. Объединенный Оперативный Штаб принимает все зависящие от него меры к удержанию войск от активного выступления, дабы избежать напрасного кровопролития. Подобное напряженное состояние дальше продолжаться не может.

Объединенный Оперативный Штаб предлагает Областному земству немедленно выступить перед всем населением города Владивостока и союзами с декларацией о принятии земством всей полноты власти в области. Со своей стороны Объединенный Оперативный Штаб будет поддерживать власть земства всеми имеющимися в его распоряжении средствами...»³³.

К этому времени звезда незадачливого «правителя омского» уже закатилась. Подпольный Дальневосточный комитет РКП(б) установил связь с частями владивостокского гарнизона. Одураченные или насильно мобилизованные в ряды «белого воинства» солдаты обещали поддержать восстание.

Под руководством Объединенного Оперативного Штаба в ночь на 30 января восставшие солдаты заняли административные здания, учреждения связи, транспорта и банки. Все решения, декларации и воззвания новой власти неофициально согласовывались с комитетом партии, вышедшим из подполья. Политические заключенные были освобождены. Коммунисты занялись созданием Народно-революционной армии. В части, перешедшие на сторону нового правительства, вливались партизанские отряды, назначались комиссары. Вся эта работа, хотя официально председателем военного совета земской управы был глава правительства эсер Медведев, проводилась под руководством Сергея Лазо.

Финансово-экономический совет Приморской земской управы занялся учетом грузов, сосредоточенных во Владивостокском порту, товаров, продовольствия и ценностей. Оказалось, что в кладовых государственного банка, перешедшего под контроль земского правительства, хранится 2200 пудов золота в слитках, самородках, изделиях, на два с половиной миллиона рублей различных золотых монет, шестьдесят пудов платины, а также большое количество разменной монеты³⁴.

Созданное 3 марта 1920 года Дальневосточное бюро ЦК РКП (б), справедливо опасаясь, как бы оккупанты не прибрали к рукам эти ценности, решило переправить золото и платину в город Благовещенск, где в конце февраля 1920 года была установлена Советская власть.

По воспоминаниям П. М. Никифорова³⁵, в то время руководителя бюро финансово-экономического совета, рискованная эта операция была проведена ночью. У парадного входа в банк стояла японская охрана, но ее не было у черного хода. К нему-то, дождавшись темноты, подъехало несколько грузовиков; сопровождали их надежные грузчики. С помощью преданных большевикам служащих банка ящики с ценностями перевезли на товарный двор железнодорожной станции и погрузили в вагоны. На вагонах мелом написали «зерно», и в ту же ночь 717 ящиков золота и платины хлебным поездом отправили в Хабаровск, а оттуда в Благовещенск, на «Красный остров» — так называли единственную в 1920 году на Дальнем Востоке советскую область. Серебро осталось во Владивостоке.

Одним из драматических эпизодов в деятельности временного правительства Приморской земской управы, объявившей себя 1 апреля 1920 года временным правительством Дальнего Востока³⁶, является борьба с иностранной валютой, особенно с японской иеной.

Японские транспорты привезли на Дальний Восток не только солдат, оружие и боеприпасы. Они привезли и кипы бумажных денег, выпущенных японским колониальным «Чосен банком» (Корейским банком). Актом японского императорского правительства в 1911 году «Чосен банку» было предоставлено право выпуска бумажных денег для Кореи и колоний Японии. Но упомянутый акт прямо указывал, что за выпущенные банкноты отвечает сам банк.

Отпечатанные специально для оккупированных районов России боны «Чосен банка» украшали драконы, павлины и хризантемы. Кроме надписей на японском языке, имелась на них и русская: столько-то «иенъ Японскою Монетою. Императорское Японское Правительство». Как видим, даже слова «японскою монетою» напечатаны на бонах с большой буквы!

Оккупанты учитывали, что в обращении на Дальнем Востоке не было мелких разменных монет, и выпустили свои денежные знаки разного достоинства от 10 сен и до 10 иен.

Вспоминая этот период, П. М. Никифоров в книге «Записки премьера ДВР»³⁷ писал: «Расчет был верен. Продавая свои товары в городах и селах, японцы требовали от населения японскую иену. А так как по существу Приморская, Сахалинская и Камчатская области были блокированы Японией, снабжение товарами могло идти только из Японии, и население вынуждено было искать иену. Покупая у населения сырье и продовольствие для своей армии, японцы платили иенами». Но если бы только сырье и продовольствие! На ничего не стоившие бумажные иены они скупали и вывозили из края пушнину, лес, цветные металлы, уголь, нефть, то есть, попросту говоря, грабили все, что представляло ценность.

В отчете Приморского губисполкома губернскому съезду Советов³⁸, например, сообщалось, что в апреле 1920 года в Японии было зарегистрировано 29 компаний, занимавшихся эксплуатацией лесных богатств Сибири. За рыболовные участки в русских водах, сдаваемые в аренду, японское правительство ухитрилось получить только в 1920 году 57 тысяч рублей прибыли. Не отставали от подданных микадо и американцы, добывшие за годы гражданской войны в водах дальневосточного Севера китового жира и уса на 27 миллионов рублей золотом.

На денежном рынке Приморья в 1920 году ходили уже знакомые нам «сибирки». Оказать сопротивление всесильной тогда японской иене эти совершенно обесцененные бумажки были не в состоянии.

Владивостокское отделение народного банка, подчиненное финансово-экономическому совету Приморской земской управы, в начале'1920 года пыталось противопоставить японской иене свои чеки тысячерублевого достоинства. Выпущены они были на бумаге с водяными знаками (в ячейке ромбовидной сетки — двуглавый орел без короны). Однако в первые же дни обращения этих чеков японским фальшивомонетчикам удалось выкрасть из экспедиции такую Же бумагу и выпустить массу поддельных чеков. Об этом уже говорилось в главе «Бесславный путь «сибирок». Когда фальшивомонетчики были обнаружены, японское командование срочно отправило их восвояси, как и уже упомянутых Иноуое и Сосики. Уже из этого можно заключить, что действовали фальшивомонетчики не только по своей инициативе.

Вскоре после неудачи с чеками земская управа выпустила краткосрочные обязательства типа «сибирок». Отличаются они от них только тем, что напечатаны на той же сетчатой бумаге, что и чеки, и их труднее было подделывать. Но, конечно, вступить в единоборство с иеной и эти обязательства не могли. Тогда правительство земской управы решило вступить в открытую борьбу с иеной.

Окольным путем через Китай (прямой связи у Владивостока с Москвой не было) только в мае поступило сообщение о том, что в Советской России хождение колчаковских денежных знаков прекращено. Вскоре «колчаковки», аннулированные в Сибири, через КВЖД хлынули в Приморье. Это окончательно обесценило их, и временное правительство Приморской земской управы издало закон «О выпуске государственных кредитных билетов и обмене на них ныне имеющих обращение платежных знаков»³⁹.

По этому закону в обращение поступили кредитные билеты образца 1918 года достоинством в 25 и 100 рублей, а также пятидесятикопеечный разменный билет. Небезынтересна история всех этих трех билетов. Заказаны они были в Америке еще правительством Керенского на 1918 год. Временное правительство до 1918 года не дожило, а заказ на эти денежные знаки подтвердило министерство финансов Колчака.

Доктор технических наук Л. Розенберг в статье «Историю рассказывают деньги»⁴⁰ писал: «Вначале Колчак выпустил свои сравнительно скромного вида обязательства. Затем к нему «по наследству» перешли деньги, заказанные в США еще Временным правительством... Заокеанские покровители вместе с очередной партией амуниции и вооружения прислали Колчаку и эти деньги. Выполненные на высшем уровне специальной полиграфической техники, деньги имели очень представительный вид». В этой же статье приводится снимок двадцатипятирублевого кредитного билета.

Автор этой довольно интересной статьи допускает здесь ошибку. Колчаковские власти не успели ни получить, ни воспользоваться ни двадцатипяти-, ни сторублевыми билетами. Из серии, изготовленной в США, они пустили в обращение только оранжевые бумажные полтинники, которые из-за простоты изготовления (печать в одну краску) были выпущены в первую очередь и поступили раньше. Двадцатипяти- и сторублевые кредитные билеты стали прибывать во Владивосток лишь в конце октября 1919 года. В том же 1919 году, по мере поступления, их стали отправлять в Омск, из которого, пока деньги преодолевали железнодорожные заторы, Красная Армия вышибла «верховного правителя». Одна из партий денег застряла в Харбине (даже в Харбине сообразили, что адрес получается не точный); вторая добралась в начале 1920 года до Иркутска и полностью была использована временной земской властью Прибайкалья. Причем кредитные билеты, прибывшие в Иркутск, не имели подписей управляющего и кассира.

По-видимому, подтвердив заказ на изготовление кредитных билетов, администрация Колчака отправила образцы подписей в Америку позже и часть изготовленных уже билетов успела уйти в Россию без допечатки подписей.

Во Владивостоке к моменту реформы кредитных билетов образца 1918 года оставалось на сумму около трех с половиной миллиардов рублей. На большинстве из них уже стояли подписи управляющего колчаковским банком Рожкова и кассира А. Толстовца. На билетах, в том числе и на бумажном полтиннике, оттиснули подпись управляющего народным банком И. Иванова и кассира И. Ковнацкого, и новые деньги были готовы. Не был забит даже 1918 год, хотя билеты выпускались в 1920 году.

Так что не всегда коллекционеру следует верить надписям на денежных знаках. Только две владивостокские эмиссии 1920 года красноречиво доказывают это. Краткосрочные обязательства Приморской земской управы никакого отношения к Омску не имели, а на них обозначен город Омск. То же можно сказать о кредитных билетах: хотя на них значится 1918 год, в обращение они поступили лишь в середине 1920. Любопытны они еще и тем, что имеют подписи двух управляющих и двух кассиров.

Закон о реформе был объявлен в воскресенье 6 июня 1920 года. В нем говорилось, что новые кредитные билеты обеспечиваются «всем достоянием возглавляемого временным Правительством Дальнего Востока государственного образования», а также «металлическими запасами в золоте и серебре» (имелись в виду ценности, отправленные в Благовещенск). Обмену на новые билеты, из расчета один рубль новыми деньгами за двести ходивших до реформы, подлежали все выпуски администрации Колчака, чеки и обязательства Приморского правительства с водяными знаками, а также обращавшиеся вместо разменной монеты марки, купоны к займам и облигации займов, загрифованные банком как суррогаты денег.

Одновременно был опубликован закон, запрещавший сделки на иностранную валюту.

Но двадцатипяти- и сторублевые билеты ограничивали возможность размена, поэтому в том же июне из-за полного отсутствия разменной монеты, помещенной, как тогда шутили, «в земельные банки», то есть закопанные или другим способом припрятанные владельцами, выпускаются «разменные знаки» в 5, 10 и 30 копеек. В июле появляется в обращении 1 рубль, в августе — кредитный билет достоинством в 10 рублей, в сентябре — в 5 рублей.

На государственных кредитных билетах рублевого, пяти- и десятирублевого достоинства, кроме «раздетого» орла, появился герб Сибирского приказа: два соболя, держащие перекрещенные стрелы.

Год на них значился 1920, зато текст, почти дословно, как и на кредитных билетах американского изготовления, повторял текст государственных кредитных билетов, выпущенных еще до Февральской революции. Поэтому смысл этих надписей совершенно не соответствует фактическому их назначению. На билетах, например, напечатано: «Государственные кредитные билеты имеют хождение по всей России наравне с золотою монетою». Закон же о реформе предусматривал хождение вновь выпускаемых кредитных билетов только на той части территории Дальнего Востока, где распространялась власть временного правительства Приморской земской управы.

Для обмена аннулированных денежных знаков был установлен десятидневный срок в городе и двадцатидневный на периферии. Обмен был произведен во Владивостоке, в Хабаровске, Имане, Сучане, Никольск-Уссурийском, на Сахалине и в Петропавловске-Камчатском. Выгодно отличавшиеся от «сибирок» качеством изготовления новые знаки сразу завоевали популярность в сельской местности. Подделать их было трудно

Государственный кредитный билет, 1 рубль, 1920 г.

и крестьяне, страдавшие от фальшивых «сибирок», брали новые кредитные билеты охотно.

25 июня рабочие и служащие получили первую заработную плату в новых денежных знаках. Признало реформу и правительство РСФСР.

Казалось, приморский рубль начинает прочно утверждаться. Но вокруг него уже плелась паутина заговора.

На новорожденный рубль, еще пахнущий типографской краской, нацеливались американские доллары, английские фунты, китайские даяны, французские франки и особенно японские иены.

Первым зашевелился консульский корпус. Буквально на третий день после опубликования закона в особом отношении на имя председателя областной земской управы А. Медведева, подписанном ровно дюжиной консулов, корпус заявил свой протест. Господам консулам больше всего не понравилось постановление о запрещении местных сделок на иностранную валюту. Это могло приостановить грабежи национальных богатств России на Востоке. Ведь только одна американская торговая фирма «Фенстэд, братья и компания» с 10 по 20 сентября 1919 года продала на международном аукционе 1700 тысяч русских белок, 68 тысяч колонков, 5 тысяч речных и 9 тысяч морских выдр и 7600 соболей⁴¹. А тут запрещение сделок на иностранную валюту!

Консулы потребовали продления срока обмена для иностранных подданных вместо десяти дней до трех месяцев.

В тот же день, когда было отправлено это письмо, японские и китайские торговцы в знак протеста против реформы на несколько часов закрыли свои лавки.

Тем временем приморский рубль постепенно набирал силу. Это никак не устраивало любителей чужого добра, особенно японцев. Как же! Печатали особые иены на отличной рисовой бумаге, тратили краски, такой на них великолепный рисунок и орнамент. Пришлось даже специально отливать русский шрифт, а здесь появился русский рубль!

И 15 июня совершеннолетние члены японской колонии во Владивостоке сходятся на собрание. После традиционного чая разгорелись страсти. Было решено отказаться от приема новых -денежных знаков, а если кто не сдержит слово, то будет занесен в особый список. После этого нарушитель лишается права членства в японских общественных организациях Владивостока сроком до трех лет! За поведением членов семейств ответственность несут участники собрания. Все они расписались в специальной книге протеста.

Резолюция, принятая на собрании японских резидентов, понравилась английскому консулу. Англичане немедленно начали сколачивать «Международный комитет по протесту против денежной реформы». И в правительство Приморской земской управы один за другим посыпались протесты этого комитета и консульского корпуса. Сколько их было! Газеты середины 1920 года, выходившие во Владивостоке, пестрят ими. Консульский корпус требовал отмены закона о запрещении сделок на иностранную валюту, без чего реформа теряла всякий смысл, требовал создать комиссию по проверке золотого запаса во Владивостоке и Благовещенске, а также перевезти все ценности во Владивосток.

3 июля в полдень иностранные торговцы объявили забастовку. На дверях закрытых магазинов красовались призывы к русскому населению, отпечатанные типографским способом, — бойкотировать новые деньги.

«Эта наглая кампания интервентов вызвала озлобление всего населения, — пишет очевидец и непосредственный участник событий П. М. Никифоров, занимавший в то время пост председателя Совета управляющих ведомствами (с функциями Совета министров). Была созвана специальная конференция профсоюзов. Выступавшие рабочие клеймили Японию и Америку как злейших врагов Советской России и всего русского народа. В этих выступлениях указывалось, что интервенты стремятся упрочить свое положение на Дальнем Востоке путем подделок русского рубля и расстроить экономическую жизнь края. Делегаты требовали принудительной высылки за границу резидентов, принимавших участие в бойкоте денежной реформы»⁴².

Исполнительное бюро Советов профсоюзов Владивостока возглавлял тогда большевик Г. Ф. Раев. В подготовленном им решении, опубликованном рядом газет, резко осуждалось вмешательство интервентов. «Усматривая в этом вмешательстве один из этапов борьбы представителей империалистических стран и их желание навязать России и русскому народу чуждые им влияния, чуждую денежную единицу и экономическое порабощение его, — говорилось в принятом на конференции решении, — представители перечисленных выше организаций заявляют, что проводимому иностранцами бойкоту будет противопоставлена организационная мощь и дисциплина широких слоев населения и рабочих opraнизаций».

При Центральном бюро профсоюзов Хабаровска создается специальная комиссия для поддержки реформы. В газете «Голос трудящихся» — издании Центрального бюро профсоюзов — публикуется протокол комиссии, в котором, в частности, говорилось: «Комиссия констатирует факт, что это является следствием планомерного похода иностранного капитала к искоренению из обращения русских денежных знаков в связи с желанием захватить в свои руки русскую дальневосточную окраину и подчинить ее своему экономическому влиянию.

...Все трудящиеся и прочее население края, желающие видеть и впредь Дальний Восток частью свободной российской земли, должны:

1. Отказаться от продажи продуктов своего труда или получения и вознаграждения за свой труд иностранных денег, равным образом отказаться от получения чего-либо на иностранные деньги»⁴³.

Городская дума Владивостока, объединенное собрание почтово-телеграфных служащих, Союз Приамурских кооперативов, рабочие временных мастерских и многие другие организации заявили о своей поддержке нового рубля и решительно протестовали против наглой выходки интервентов.

«Своим бойкотом они желают вообще уничтожить русские деньги и вместо них установить иены», — говорилось в воззвании Союза Приамурских кооперативов. Заканчивалось воззвание призывом на бойкот рубля ответить бойкотом иностранных товаров.

Почтово-телеграфные служащие, чтобы облегчить финансовое положение в крае и помочь проведению реформы, соглашались на отсрочку выдачи июльской зарплаты. Но особенно активно действовали рабочие.

7 июля публикуется воззвание Центрального бюро профсоюзов о созыве организационного собрания по борьбе с бойкотом иностранных торговцев. Под воззванием стояли подписи председателей народного собрания, биржевого комитета, Центрального бюро профсоюзов, а также Центросоюза, Союза Приамурских кооперативов, окружного комитета почтово-телеграфных служащих и других организаций. На этом собрании создается комитет общественного содействия проведению денежной реформы. Вместе с представителями различных общественных организаций в комитет, как представители профсоюзов и кооперативов, вошли и коммунисты.

Не дремали и интервенты. В дни «забастовки» торгаши-иностранцы тщетно пытались организовать митинги и привлечь на них жителей города. Когда с митингами ничего не получилось, по улицам Владивостока стали разъезжать автомашины, из которых противники реформы разбрасывали свои листовки, но горожане их демонстративно топтали.

В эти напряженные дни стоимость приморского рубля по отношению к иене постепенно возрастала. 29 июня, по официальным сообщениям, иена стоила 28 новых рублей, 30 июня — уже 25; 2 июля стоимость иены понизилась до 22 рублей, а 3 июля, в день забастовки иностранных торговцев, — до 20 рублей. Это был несомненный успех, если вспомнить, что к началу реформы одна иена стоила две тысячи «сибирских» рублей.

Под давлением комитета общественного содействия проведению денежной реформы правительство земской управы дало указание торговым организациям аннулировать все сделки с иностранными фирмами и прекратить выдачу продовольствия иностранцам.

Первыми сдали свои непрочные позиции китайские, купцы. Ежедневно надо было чем-то кормить китайских подданных, большинство из которых были бедняки, прибывшие в Россию, чтобы заработать чашку риса, а на организованные японцами продовольственные пункты китайским кули конечно же рассчитывать не приходилось.

15 июля на шумном собрании китайского купеческого общества принимается нелегкое для них решение — открыть магазины. На следующий день сдались и японцы, а 16 июля у широко распахнутых дверей всех иностранных магазинов, улыбаясь и кланяясь, стояли купцы и зазывали прохожих. Но... покупатели к забастовщикам не пошли!

Несколько дней пустовали инос